— Ну что, старослужащая, до Берлина дойдешь?

«Да-да, да-да…» — отвечала Катька.

И представьте, дошла.

1954

Ченстохов был взят на рассвете, а к вечеру в городе остались только некоторые части второго эшелона. Наступление теперь разворачивалось как туго закрученная пружина, бои шли уже за германской границей.

Лейтенант Наумов слез с попутной машины в самом центре города. Он снял перчатки, подышал на пальцы и огляделся. Было тихо. Посреди небольшой площади стояла, поникнув пушкой, сгоревшая «тридцатьчетверка», ее медленно засыпало снегом. На башне, стволе и гусеницах уже лежали пухлые белые подушечки, и от этого казалось, что она стоит здесь давным-давно и будет стоять всегда. Через площадь шла, подметая снег фиолетовой рясой, молодая и очень красивая монашенка, а вдалеке топтался, постукивая ногой об ногу, регулировщик с двумя флажками под мышкой.

Лейтенант подошел к нему, чтобы узнать, где находится комендатура. На город спускались короткие зимние сумерки, было ясно, что ехать дальше сегодня не удастся. Солдат козырнул Наумову и вычертил свернутым флажком по нетронутому снегу план.

— Вот по этой улице пройдете, — сказал он, — до указки «Хозяйство Логунова», а там налево два квартала и еще раз налево, до церкви большой ихней — костел, что ли, а там увидите — вот так наискосок — флаг наш висит. Это и есть комендатура.

— Спасибо, — сказал Наумов.

По дороге ему встретились еще два монаха в коричневых балахонах и с одинаковыми бородками на румяных лицах. Они вежливо поклонились Наумову, и он подумал, что, кажется, весь город состоит из одних монахов и монашенок.

Но у комендатуры было людно, сюда то и дело подъезжали машины, подходили офицеры Войска польского в квадратных конфедератках и какие-то парни с красными повязками на рукавах и с трофейными автоматами через плечо.

Наумов вошел в комендатуру. Угрюмый, встрепанный майор с усталым веснушчатым лицом и орденом Богдана Хмельницкого на гимнастерке посмотрел его документы и сказал:

— Эге, ваше хозяйство уже в берлоге. Догонять придется.

Он пошелестел картой и показал Наумову маршрут.

— Видите? — сказал он. — Пока соберетесь, они уже в Берлине будут.

— Утречком на попутных поеду, — сказал Наумов, записывая маршрут.

Майор хмыкнул и сложил карту.

— Я насчет ночлега еще спросить хотел, — сказал Наумов.

— Ну вот, опять насчет ночлега. Что я вам, гостиничный трест, что ли? — сказал комендант. Он ожесточенно потер ладонью затылок. — Вот еще беда мне с этими ночлежниками.

Он отвернулся от Наумова и посмотрел в окно, разрисованное морозом.

— Разрешите идти? — сказал Наумов.

— Да нет, погодите. Куда же, на ночь глядя… Тут у меня для фронтового ансамбля десять квартир забронировано, шут их знает, приедут или нет… — Он снова потер затылок. — Задниченко! Позови там кого-нибудь из «Безпеки».

Пожилой солдат, сидевший на корточках у изразцовой печки и совавший туда поленья, сказал «есть», вышел и через минуту вернулся с пареньком в куртке и блестящих высоких сапогах.

— Слушай, Стась, — сказал комендант, — вот проводи лейтенанта на квартиру. Из тех, что для артистов. Понял?

— Слухам, — сказал Стась и приложил два пальца к козырьку.

Наумов прочитал на красной повязке слово «Безпека», что значило. «Безопасность», и пошел за пареньком.

Уже совсем стемнело. Сеял мелкий снежок. Двери большого костела, стоявшего на невысоком холме наискось от здания комендатуры, были раскрыты, оттуда неслись звуки органа, пение, и видны были горящие свечи и коленопреклоненные фигуры молящихся.

Наумов остановился и послушал. Все вместе — вечер, тихий снег, свечи и пение — было очень красиво, торжественно и печально.

— Здорово поют, — сказал Наумов.

— То есть Ясна Гура, — громко, как глухому, сказал Стась. — Матка боска Ченстоховська.

Через десять минут он привел лейтенанта на место. Позвонив в дверной звонок, он подмигнул ему и все так же громко сказал:

— Ту есть пенкни паненки, але не една — тши! — и показал три красных, замерзших пальца.

Дверь открыла высокая миловидная женщина в мужских брюках и туфлях на высоких каблуках. Пряча подбородок в теплый платок, накинутый на плечи, она послушала то, что протараторил ей Стась, улыбнулась и нараспев сказала лейтенанту: «Проше».

В квартире действительно оказались еще две женщины. Как и первая, они были в мужских брюках и на высоких каблуках. Та, что открыла дверь, представила их лейтенанту:

— То есть Ванда, а то Зофия, а я естем Анеля. — Она указала пальцем на себя и рассмеялась.

Спустя полчаса лейтенант, несмотря на плохое знание языка, уже установил, что все три женщины — варшавянки, что они участницы восстания, что после того, как все было кончено, уцелевших женщин выгнали из города, и вот теперь они живут здесь, как перелетные птицы.