В эту ночь ему приснился Киев: каштаны в цвету, горбатые улицы, Днепр. Таким он снился ему всю войну. Проснулся он рано, было совсем еще темно. Он оделся, Не зажигая света, за эти годы он привык одеваться в темноте. Потом вытащил из вещмешка полотенце и, найдя ванную, умылся ледяной водой и вернулся в столовую. Было тихо, в углу отчетливо тикали часы… Он порылся в мешке и достал оттуда все, что там оставалось, — еще одну банку консервов, пачку печенья и половину буханки хлеба; положил все это на стол, стараясь не стукнуть, надел шинель и вышел на цыпочках, осторожно притворив за собой дверь.

На дворе все еще шел снег. Около дома стоял Семенов. Он был в расстегнутой шубе и профессорской бобровой шапке с черным верхом.

— А вы чего не спите? — сказал лейтенант.

— Так, ресторанная бессонница, — сказал Семенов. — Привык днем спать.

Он пошел рядом с лейтенантом. На улицах было пусто, они ступали по свежему, мягкому снегу, оставляя за собой неглубокие следы.

— Прогуляюсь — быть может, усну, — сказал Семенов.

— Да, бессонница скверная штука, — сказал лейтенант.

Они подошли к костелу. Широкие двери были раскрыты настежь, горели свечи, играл орган, и все так же тревожно и грустно пел хор, и так же стояли на коленях люди.

— Заутреня, что ли? — сказал лейтенант.

— Благодарят матку боску денно и нощно, — сказал Семенов. Он усмехнулся и добавил: — А я вот молился — не помогает.

— Ничего, — сказал лейтенант. — Все еще уладится.

— Нет, — сказал Семенов. — Не думаю. И вы ведь тоже не думаете — верно?

— Ну что вы… — сказал лейтенант.

— Не надо, — сказал Семенов. — Я ведь все понимаю.

Они молча пошли дальше и вскоре вышли на площадь. Сгоревшая «тридцатьчетверка», покрытая снегом, стояла как памятник. Регулировщик топтался, постукивая ногой об ногу и держа под мышкой свернутые флажки. Они подошли и стали подле него. Послышалось далекое урчанье, лейтенант прислушался.

— Ну вот, — сказал он. — Сейчас поеду.

Из-за угла, темнея сквозь снег, появилась машина. Регулировщик поднял красный флажок. Машина остановилась, скрипнув тормозами, и лейтенант поспешно влез в кузов. Здесь сидело уже человек десять, у всех ушанки были завязаны под подбородком, а у одного усы были совершенно седые от инея.

Регулировщик поговорил о чем-то с шофером и поднял желтый флажок.

— Прощайте, — сказал Семенов и снял шапку. — Храни вас бог.

— Прощайте, — сказал лейтенант.

Машина тронулась, и лейтенант, держась за плечи сидящих, пробрался в угол, где было свободное место. Он тоже опустил уши и завязал их у подбородка. Было холодно, за мелкой снежной канителью исчез Ченстохов. Медленно светало, и они все смотрели вперед, на дорогу, чтобы увидеть границу Германии.

1953

— Музыканты, два шага вперед!

Слова, произнесенные по-немецки с надлежащей повелительной силой, были эхом повторены на десятке других языков, и сорок шесть человек — сорок шесть из нескольких тысяч, — после секунды отчаянных раздумий, шагнули дважды, глядя прямо перед собой.

Обершарфюрер Нольде пошел вдоль строя, держа за спиной короткий резиновый хлыст. Полдюжины «капо» — холуев с мучнистыми лицами — молча следовали за ним. Нольде шел, подрагивая голенищами, то и дело останавливаясь, вынимая хлыст из-за спины и приподнимая его кончиком подбородки шагнувших вперед.

Тут были люди разного возраста с различными знаками — «винкелями» — на полосатой одежде: поляки, чехи, словаки, болгарин, русский, пятеро французов, бельгиец, два серба и низкорослый горбатый грек в пенсне с надтреснутыми стеклами.

— Спроси, на чем он играл в своей вонючей Греции? — поинтересовался обершарфюрер. Капо, говоривший по-гречески, спросил, — оказалось, на флейте.

— О-о-о!.. — произнес Нольде. Он поводил хлыстом, будто свирелью, вдоль губ, улыбнулся и постучал поощрительно по горбу грека, издавшему твердый костяной звук.

Затем сорок шесть были построены и отведены в барак, часть которого занимали раздатчики пищи, санитары и повара. Здесь им выдали сравнительно чистые тюфяки, одеяла, двойную пайку хлеба и ячменный кофе на завтрак.

Тревожное недоумение насчет этих милостей вскоре рассеял Трицкан, холуй на все руки, капо-универсал, объяснявшийся с лагерниками на вековой галицийской смеси украинского, немецкого, польского, словацкого и чешского, обогащенный в последнее время отдельными словами из других европейских языков.