Она еще несколько минут восхищалось этим странным старичком, который представлялся учителем. Мол, какой он добрый и хороший, раз так заботится о своем ученике. Посетовала на своих учителей школе, которым было совсем наплевать на своих учеников. Пришли оттарабанили свой урок и сразу же ушли прочь.

— И, правда, заботливый, — согласился с ней парень и добавил. — Еще и любопытный… А как, говорите, его звали?

Имени этого учителя, к сожалению, официантка не запомнила. Хотя имя вряд ли бы помогло, в чем-то разобраться.

Александр кивнул ей. Едва она ушла, приподнялся с кресла и быстро оглядел опустевшее кафе. Бесполезно. Почти никого не осталось.

— Еще, значит, один, — удивленно пробормотал парень, понимая, что вопросов у него только прибавилось еще больше. — Получается, слежку за мной ведут две стороны, как минимум. Вряд ли этот так называемый учитель заодно с первыми. Этот одиночка, но тоже опытный. С большой выдумкой к делу подходит. Мастер перевоплощений… Очень, очень любопытная задачка, — интел внутри него «зашевелился», делая стойку на новую сложную задачу. — Получается уравнение с двумя неизвестными.

Несмотря на появление нового неизвестного ему персонажа, задача скорее облегчалась, чем усложнялась. Новый элемент, как это ни странно, стал поясняющим фактором.

— …С одной стороны у нас многочисленная группа с техникой и значительными ресурсами, а с другой стороны — профи-одиночка. Условных заказчиков тоже двое — боярский род и преступный авторитет местечкого уровня. В итоге, кто с кем?

Логика подсказывала, что развернуть полноценную наблюдательную операцию, сопоставимую с военной, способен скорее боярский род. Для бандита же более предпочтительна работа с универсальным специалистом.

— //-//-

Профессор Горин, преподающий имперским гимназистам математические науки, был местной знаменитостью. А как же иначе? Обязывали к этому многочисленные регалии, среди которых были и лауреат Нобелевской премии по физике, и Филдсовская медаль, и премия Киото, и премия за прорыв в математике, и премия Новые горизонты, и многие другие.

Выглядел он весьма оригинально, напоминая городского сумасшедшего на прогулке. Одет на нем был, как правило, чуть мятый костюм в крупную клетку, синяя сорочка. На улице довольно крупную голову обязательно венчала шляпа с узкими полями. Если же он оказывался без головного убора, то волосы на его голове тут же представали в виде большой серебристой гривы, торчавшей во все стороны одновременно. Последнее стало поводом для прозвища Одуван, который родился сразу же после его первого посещения гимназии. Интересно, что профессор, ничуть на него не обижался. Говорил, что я уже не в том возрасте, чтобы на что-то обижаться. Тем более природа меня, действительно, наградила подобной шевелюрой, очень напоминающей соцветие одуванчика.

Правда, была у Горина одна слабость, о которой мало кто знал. Да и он сам о ней особо не распространялся, понимая, какой общественный резонанс может вызвать известие о ней. Выпить любил профессор, чему не могли помешать ни многочисленные международные и имперские премии, ни настойчивые предупреждения врачей и друзей. Он и сам понимал пагубность этого. И всякий раз в ответ на очередное напоминание извиняющее кряхтел, и разводил руками. Мол, все понимаю, друзья, но ничего не могу с собой поделать. Однако, оставшись в одиночестве и уставившись на наполненный дорогим коньяком бокал, обязательно говорил себе, что немного благородного напитка совсем ему не повредит, а лишь укрепит остроту ума и живость мысли.

Вот и сегодня профессор вновь засиделся в своей комнатке, что находилась в задней части аудитории. В этом месте, выделенном в его полной пользование, он нередко коротал свои вечера. Дома все равно никто его не ждал.

— Разве может двадцатилетний коньяк кому-то повредить? Ни в коем случае! При такой выдержке в этом благородном напитке не должно было остаться ни грамма вредных веществ. Наоборот, это амброзия с множеством полезного, особенно для мозга ученого, так как позволяет расширить наши умозрительные горизонты, — Горин поставил на стол бокал с янтарной жидкостью в нем и начал традиционный разговор сам с собой, ставший уже полноценной традицией за последнее время. Несмотря на всю серьезность, с которой он вел этот бесконечный разговор-монолог, в душе Горин, естественно, осознавал всю пагубность своей привычки. Только мог ли он что-то поделать с ней? И зачем? В последние дни, только лишь бокал хорошего коньяка позволял ему хоть как-то справляться с навалившейся на него депрессией. В эти минуты, когда профессор неспешно потягивал пряный напиток, он мысленно переносился в те дни, когда его жизнь «била ключом». Правда, именно сегодня почем-то случился сбой. Воспоминания о далекой молодости по какой-то причине совсем не желали всплывать в его памяти. — Хм…, - так и не пригубив бокал, он поставил его на стол. — А что осталось теперь? Вот это?!

С горечью старик оглядел стены своего кабинета, завешанные большим числом почетных грамот, свидетельства, удостоверений, поздравлений. Его взгляд скользил по дорогим сувенирам с многочисленных торжественных мероприятий, так и оставшихся не распакованными из своих коробок. В шкафах и тумбах, услужливо напоминал ему мозг, еще много точно такого же добра.

— Неужели это и есть итог моей жизни? — до глубины души поразила его горькая мысль. — Эти медальки, бумажки и статуэтки и есть мое наследие?

Горин судорожно дернул рукой и случайно смахнул бокал с коньяком на пол. Тяжелое стекло ударилось о керамическую плитку и с треском разлетелось на множество осколков.

Очень тяжело было осознавать все это. Всю свою жизнь он работал, как проклятый. Брал одну математическую высоту за другой, одну высоту за другой. Решал сложнейшие алгебраические задачи. Говоря без всякого высокопарного пафоса, раскрывал тот красивейший и чрезвычайно сложный язык, на котором говорит сама вселенная. А что в итоге? К чему он пришел? К одиночеству, которое пытался скрасить рюмкой с коньяком?