— Чёртовы цыгане! — с ненавистью проговорил, глядя на убитого, полицейский. — У него было двое детей!

Я опустил фонарь. Цыгане? Вот уж вряд ли!

Воскресенье выдалось на удивление жарким — словно природа перепутала времена года. Небо приобрело странную прозрачность — словно купол его истончился подобно протёртому ситцу.

Люди шли в церковь. Меня удивило количество прихожан Доркинга. В Лондоне я ни разу не видел подобной толпы, направлявшейся в храм. Похоже, отец Бэйзил пользовался в городе популярностью.

Мы с Глорией отправились пешком: решили прогуляться в честь ясной погоды.

Прохлада церкви приютила множество христиан, явившихся послушать проповедь. Нам с Глорией удалось занять место недалеко от кафедры возле пожилой пары. Перед нами расположилась дородная дама в широкополой сеточной шляпе, чьи духи могли бы свалить даже лошадь. Сделав глубокий вдох, Глория побледнела и замерла в трагической позе невыразимой боли. Со стороны, наверное, казалось, будто она пришла в церковь с единственной целью — пострадать за веру.

Накануне мы почти не спали — провели большую часть ночи в полицейском управлении, принимая участие в допросе Жофре Гизо и других цыган. Выяснилось, что некоторым всё же удалось скрыться, в том числе старой гадалке. Абрамсон снарядил на их поиски отряд.

Полицейские выяснили, что цыгане во главе с негром не раз оживляли покойников, но от убийств цыгане открещивались. Ничего нового по делу, которое мы приехали расследовать, узнать от них не удалось.

Абрамсон топал ногами и кричал, что нельзя верить ни единому их слову и, кажется, только наше присутствие удерживало его от применения допроса третьей степени.

Доктор Морс обследовал тело убитого констебля, как только закончил перевязывать раненых, и подтвердил, что рана была нанесена длинным и широким ножом вроде охотничьего. Убийца оказался на удивление точен: лезвие вошло прямо в сердце. Кроме того, на теле полицейского не обнаружилось никаких следов борьбы — либо констебль знал убийцу и не ожидал нападения, либо тот подкрался незаметно. Я почему-то был уверен в первом. Упоминание Морсом охотничьего ножа заставило вспомнить о егере. Броуд вполне мог оказаться ночью в лесу. Хорошо бы выяснить, есть ли у него алиби на время облавы, но у меня имелись только смутные подозрения. Тем не менее, я попросил отправить одного полицейского к егерю выяснить, где тот провёл ночь, и заодно опросить его соседей.

Сейчас мы с Глорией сидели, наслаждаясь церковной прохладой, и глядели по сторонам. Справа от аналоя располагалась высокая дощатая кафедра, покрытая тёмной тканью, разрисованной белыми крестами. На ней покоилась толстая библия в кожаном переплёте. Свечи и лампады большей частью были потушены, но запах расплавленного воска и ладана всё равно чувствовался повсюду. Сквозь цветные витражи проникал яркий солнечный свет, в лучах которого кружилась золотистая пыль.

Внезапно гомон стих, и, обратив глаза на иконостас, я увидел выходящего из притвора невысокого лысого мужчину, облачённого в чёрно-белое одеяние. Он шёл очень прямо. В ином месте я принял бы его за военного.

Отец Бэйзил быстро поднялся по деревянным ступенькам кафедры.

У него было узкое вытянутое лицо с большими выразительными глазами, остатки волос над оттопыренными ушами обрамляли блестевший от пота череп. В движениях чувствовались нервозность и властность. Я подумал, что отец Бэйзил, должно быть, считается в приходе настоящей грозой служек. Мне он показался обыкновенным мелким тираном.

Священник обвёл паству суровым взглядом, призванным, очевидно, пронизать каждого насквозь, а затем степенно раскрыл библию на заранее приготовленной странице.

Прихожане замерли. Все взгляды были прикованы к проповеднику. Стало ясно, что отец Бэйзил пользуется большим авторитетом в Доркинге, и люди приходят в церковь именно для того, чтобы послушать его. Наверное, он обладал немалой харизмой, что нередко встречается у людей с болезненным самолюбием и у тиранов.

Когда священник заговорил, оказалось, что у него высокий сильный голос, отдающийся во всех уголках церкви. Проповедь началась с приветствия, а затем отец Бэйзил издалека завёл речь о греховности человеческого существа. Он не пользовался записями, а говорил по памяти, переводя взгляд от одного слушателя к другому, обращаясь ко всем и каждому в отдельности, словно стремясь заглянуть в глубины сердец, чтобы изгнать из них скверну.

Начал с того, что жизнь — великое бремя, что она полна забот, тревог и страданий. Он говорил о Господе, что посылает людям испытания.

— Но должны ли мы стенать и роптать? — спрашивал он звенящим голосом, и глаза его сверкали в полумраке церкви. — Роптали ли Иов с Авраамом?

Священник устыдил тех, кто не может сдержать слёз, горюя по близким, безвременно ушедшим. Он призвал укрепиться сердцами и мужественно идти дальше, утешив себя тем, что умершие пребывают ныне в чертогах Господних.