Мэри. Мама. Заложник общества и обстоятельств. Человек, без права выбора. За нее все было решено, а ей же оставалось играть свою роль. Быть может, она полюбит, но чуть позже? Когда бессонные ночи закончатся, а на смену слез придет смех?

Комната вновь растворилась, и я погрузилась в темноту. Видимо, так сменяется время. Теперь я в другой квартире, более светлой и просторной. Воздух заискрился и появилась я – Лея и мужчина. Они вместе сидели на полу и играли с куклами. Лея громко смеялась, поднося свою куколку к губам мужчины, а тот, звонко целовал ее в ответ.

– Смотри, что у меня есть, – прошептал мужчина.

Точно! Это же Чарли. То есть, мой отец. Он был темноволосым, с густой бородой и смешными усами – их кончики слегка подкручены. Я – Лея, его точная копия: такие же пушистые брови, карие глаза и нос с горбинкой.

Чарли достал из кармана шоколадку и протянул ее Лее. От этого жеста на душе разом потеплело. Все-таки у меня было относительно счастливое детство. С таким папой по-другому быть не могло.

– Чарли! – я резко обернулась и увидела Мэри. Она слегка постарела, но была все такой же красавицей. Возвращаясь к себе, я попыталась мысленно прикинуть свой возраст. Четыре? Пять? Что-то около того.

– Не давай ей столько сладкого. Она слишком полная для пяти лет. – Мэри вырвала из моих рук шоколадку.

– Конституция тела у нее в твою мать. С генетикой не поспоришь. Дай ей конфету, пусть ребенок поест сладкого, – мягко настоял Чарли, но Мэри была непреклонна.

– Нет. – Отрезала она и удалилась.

У Леи навернулись слезы, и она прижалась к отцу.

– Пап, а правда, что я очень толстая? – пролепетала малышка, с трудом выговорив букву «р».

– Мама так шутит, – отмахнулся отец и прижал Лею еще сильнее.

Комната вновь расплылась, заполняясь тьмой. Почему Голос показывает лишь короткие отрывки? Что я должна из них понять? Моя мать не хотела меня, и я с трудом, но могу понять ее. Отец же, напротив, любит, холит и лелеет. Но что означает эта сцена? Почему так коротко и неясно?

Тьма рассеялась, и я вновь в этой же квартире. Жду, когда воздух заискриться, и появлюсь я и родители, но ничего не происходит. Внезапно, с кухни доносится всхлип. Направляюсь туда.

За столом сидит Мэри с какой-то женщиной. Голова моей матери опущена, а плечи трясутся. Она плачет? Я подошла ближе и встала напротив нее, возле подоконника.

– Она разрушила всю мою жизнь, – сквозь слезы произнесла Мэри.

Пока я пыталась понять смысл сказанных слов, подруга начала говорить.

– Мэри, не ставь на себе крест. Тебе всего двадцать три! Вся жизнь впереди.

Если Мэри двадцать три, значит мне около семи лет.

– Я не хотела ребенка так рано! – вскрикнула Мэри и еще громче заплакала. – Я вообще не хотела ее, понимаешь?

Скрип в прихожей привлек мое внимание. Нет! Нет, нет, нет! Там стояла я! То есть Лея! Она слышала каждое слово. Лицо ее покраснело, глаза наполнились слезами. Лея бесшумно прошмыгнула в свою комнату, а я устремилась за ней.

Мне бы хотелось прижать ее к себе, пригладить непослушные волосы и сказать, что все будет хорошо, но я призрак. Мое прикосновение прошло сквозь нее. Пришлось наблюдать со стороны, как она упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, и заплакала.

– Она меня не любит, – тихий шепот коснулся слуха. Я приблизилась к ней, но сделать ничего не могла.

Внезапно Лея поднялась с кровати и потянулась к тумбочке. За тоненькими книжками лежало несколько плиток молочного шоколада. Она бесшумно сняла упаковку и надкусила. Слезы продолжали литься по ее щекам, но с каждым укусом их становилось все меньше. Видимо, так она заглушала свою боль.

После одной плитки ей не полегчало. Она развернула вторую и едва успела поднести ко рту, как в комнату влетела Мэри.

– Сколько можно жрать сладкое? – рявкнула она и вырвала из рук Леи шоколадку. – На тебе все джинсы трещат по швам!

Лея залилась краской и опустила голову. Мне безумно хотелось выставить Мэри, и прижать к себе Лею, но я лишь наблюдатель со стороны. Наблюдатель собственной жизни.