— А чем я могу помочь? Ваш муж вел себя недостойно на собрании и ответит за это.

— Не говорите так, — умоляюще шептала женщина. — Я хорошо знаю Тиепа, он если задумает чего, то, как репей, не отцепится. Мы не своим умом действовали, других послушались.

Ха насторожился.

— Каких других?

— Сама я этого не знаю. Одно мне известно: муж ходил к кому-то, вернулся пьяным, сказал, что главное вовремя с умными людьми посоветоваться. Теперь-то понимает, что умники его обманули, да поздно… Очень прошу, похлопочите за мужа!

— Да не могу я, если вы вокруг да около топчетесь, а по делу не говорите.

Женщина поколебалась, еще раз посмотрела по сторонам и, тяжело вздохнув, сказала:

— Дело в том, что… что этот так называемый «пропавший рис»… ну, тот, то есть который не учли, так он у нас на дворе спрятан.

Ха даже рот раскрыл от удивления, а женщина продолжала:

— Рис в этом году на славу уродился. Но и убрали его быстро — горожане помогли. Поначалу уборка все равно шла медленно, однако когда крестьяне узнали, что собранный рис делят в тот же день, работа закипела. Еще бы не работать: день провел на поле, а вечером уже тащишь к себе на двор полные корзины и начинаешь сушить. Однако каждый день какая-то часть риса оставалась неразделенной, лишней как бы. Ну вот правление и начало этот лишний рис собирать понемногу да понемногу, а потом и набралась не одна сотня килограммов. Часть этого риса поделили между собой, а остальной ссыпали в большие корзины, вот они-то и стоят за нашим домом. Рис хороший — налитой, крупный.

Женщина кончила рассказывать, лицо ее раскраснелось и вдруг даже просветлело, словно с души ее спал тяжелый камень.

— Только вы меня, дядюшка Ха, не выдавайте и мужу помогите, дурные люди его с толку сбили.

Ха отправился во двор к Диеу и действительно нашел за домом около пяти центнеров риса.

Закупка риса шла теперь успешно, за неделю свыше двадцати тонн, и до выполнения плана оставалось несколько десятков центнеров. Купленный рис начали перевозить лодками на склады рынка Сачунг…

В эти дни Тиеп устал, измотался, уже с ног валился, глаза покраснели от постоянного недосыпания, на щеках темнела щетина.

Вынув из кармана небольшую бамбуковую трубку, память о Дьенбьенфу, он разжег ее, затянулся и удовлетворенно заметил:

— Да, здесь борьба не легче, чем на фронте, но, кажется, мы близки к победе.

Заметно похудевший за эти дни Тхат согласно кивнул, но лицо его не отражало радости. Тхата угнетала ссора в семье — жена объявила ему, что намерена выйти из кооператива. Тхат недоумевал. До чего меняет жизнь человека. Еще недавно они жили в страшной нищете в захолустной деревушке и жена мечтала только о лишней чашке риса да приличной одежде для дочери. В трудные годы войны ее мечты не шли дальше мирной жизни для них и других людей — чтобы не рвались бомбы и снаряды, не горели деревни и города, не умирали люди. Когда муж вернулся с войны, они получили по аграрной реформе девять шао земли да в придачу усадьбу сбежавшего на Юг помещика. Теперь у них был хороший большой дом с садом и даже с прудом, так что можно было иногда полакомиться и рыбой. Жена Тхата была счастлива, работала не покладая рук, но уже мечтала, как бы удвоить участок. Когда же Тхата избрали в волостной комитет, желания ее и вовсе стали фантастическими.

Уважение односельчан и даже незнакомых людей пробудило в ней тщеславие и суетные стремления, исполнение которых она возлагала на Тхата, видимо считая, что авторитет и власть мужа помогут ему выполнить все ее прихоти. Она уже забыла, от кого получил свои права и некоторые привилегии Тхат, и думала, что вправе требовать большего, ведь муж ее — такой заслуженный человек! И во время войны он отличился!

И вот когда выдавали талоны на покупку тканей, она начала упрекать мужа, почему он, как и все прочие, получает только четыре метра, а не больше. А когда дочь без особого блеска перешла из третьего класса в четвертый, жена Тхата рассердилась и заявила, что забирает девочку из школы, потому что учитель не помогает ей как следует. В магазине она привыкла требовать! Доходило до нелепостей. В прошлом году Тхату не хватило цемента на ремонт дома. Жена увидела цемент в уездном центре, но оказалось, что его не продают частным лицам, ибо он предназначен для ремонта сушильных площадок в кооперативах. Женщина с трудом удержалась от скандала. У нее в кармане всегда водились деньги, и она не раз выражала недовольство по поводу недостатка товаров в магазинах, а то просто сердилась на то, что и у других есть деньги. Она вспоминала давние времена, когда всего было вдоволь — что хочешь, то и покупай — но забывала, что тогда-то у нее не было ни донга…

Однажды возле винной лавки какой-то старик ворчал, что раньше таких уродских порядков, как нынче, не было. Жена Тхата знала его — бывший помещик, старый пропойца, и понятно, почему он ругался. Однако женщину это не смутило, и, выражая свое недовольство, она любила повторять теперь слова старика про уродские порядки.

И на Тхата она стала смотреть иначе, без конца попрекала его, требовала невозможного, и кончилось семейное счастье и согласие. Тхат пробовал убеждать жену — ничего не помогало. Был он человеком мягким, не хотел, чтобы о семейной размолвке знали другие, и потому закрывал глаза на женскую блажь. А к тому же на стороне матери оказалась дочь Няй, взрослая уже и красивая девица, как две капли воды похожая на мать в молодости. И нравом она была в мать. Та внушала Няй те же дурацкие взгляды на жизнь, какие появились у нее в последнее время, — и дурные наклонности в дочери взяли верх. Училась Няй плохо, говорила о школьных товарищах и учителях с презрением, зато с удовольствием пела вместе с матерью в церковном хоре, зубрила молитвы и участвовала в церковных шествиях. В поле она ни разу не работала, мать твердила, что не допустит, чтобы ее доченька, как другие крестьянские девчонки, топталась в грязи на рисовом поле.

И вот после уборки урожая, когда весь рис был роздан крестьянам, жена Тхата решила выйти из кооператива. Походив по домам, она узнала, что излишки риса у единоличников гораздо больше, чем у членов кооператива. В самом деле — кооператоры должны были сдать часть своего зерна в фонд накопления, в общественный фонд, отдать толику в уплату за химические удобрения и так далее. Жена Тхата посчитала все это чистым убытком — ведь единоличник мог продать на рынке несколько корзин по семь-восемь донгов и заработать немалые деньги. Как ни крути, а вести свое хозяйство вроде бы получается выгоднее, чем трудиться в кооперативе, где надо создавать какие-то неизвестно кому нужные фонды.

Ничего не сказав Тхату, она попросила дочь написать заявление и отнесла его Тяму, председателю кооператива Сафу. Тям вытаращил от удивления глаза, схватил бумагу и побежал в волостной комитет, к Тхату. Тот прочитал, покраснел от гнева и, забрав у Тяма заявление жены, молча двинулся домой.

Скандал был грандиозный, но жена упорствовала. Дочь внимательно слушала, как ссорятся родители, будто только ждала, когда отец замахнется на мать, чтобы поднять шум на всю деревню. Тхат драчливым не был, но кулаки его непроизвольно сжимались от злости. А жена не стала ждать, повалилась на пол, разорвала на себе платье и принялась вопить на всю округу…