Разговор с сестрой встревожил Ай. Вечером, после работы, она рассказала о нем Выонгу.

— Немедленно беги к Тиепу, дело это серьезное!..

— Да неужели ты думаешь, что Нян связана с врагами?.. И потом, пожалей Нян, знаешь, Тиеп — человек суровый!

— Не такой уж суровый: сидеть бы твоей Нян в тюрьме, если бы не Тиеп. Понимаю, тебе сестру жалко, но если в кооперативе случится беда, как мы с тобой будем Тиепу в глаза смотреть? Беги к нему!

Как назло, ни Тиепа, ни Тхата в селении не оказалось — оба уехали в уездный центр.

А ночью обокрали склады в двух кооперативах: утащили рис нового урожая, подготовленный для сдачи государству. На место преступления приехала милиция, но следов грабителей не обнаружила. Опросили и крестьян, и председателей обворованных кооперативов, однако и это ничего не дало. В селении воцарилось тревожное ожидание. За Тиепом и Тхатом послали нарочного, и волостное руководство тут же приехало.

Жена и дочь Тхата бегали из дома в дом, твердили в один голос, что виноваты председатели кооперативов, их и нужно арестовать, пусть только власти на первый раз накажут преступников не очень строго. Тхату показалось, что женщины говорят по чьему-то наущению.

Следствие топталось на месте. Теперь собранный за день рис делили между членами кооператива, считая, что они надежнее его сохранят. Настроение у людей было подавленное. Многие крестьяне поговаривали, что намерены выйти из кооператива. Однако в деревне нашлись люди, которым было плевать на все эти беды, случившиеся в селении. Хотя бы тот же Мэй — жена его с утра до вечера гнула спину на поле, а он, бездельник, дрых до середины дня, а по ночам пьянствовал. Частенько при свете луны жене его приходилось бежать к торговке Тап за самогоном и закуской. Та без всяких разговоров отпускала Мэю товар в кредит. Откуда взять денег, чтобы расплачиваться с долгами, недоумевала жена Мая. Только заглянув однажды в нишу, где муж держал садовый инвентарь, она увидела несколько мешков отборного риса и все поняла. Несчастная забитая женщина, мечтавшая об обновке, попросила однажды у мужа, когда он пьяный дудел на своей флейте, дать ей несколько донгов на новое платье.

Мэй вытаращил на нее глаза, отложил флейту в сторону и заорал:

— Ты что, сдурела? Откуда у меня деньги? Еду беру в кредит, а ты на платье просишь!

— Неужели? А разве спрятанный рис — не деньги?!

Мэй испуганно огляделся, словно боялся, что кто-нибудь услышит эти слова, подскочил к жене и, схватив ее за горло, зло прошипел:

— Молчи, дура! Скажешь слово — убью!

Почувствовав, как пальцы Мэя вцепились ей в горло, женщина в ужасе закричала:

— Помогите! Спасите! Убивают!..

Оскалив зубы, Мэй сжал руки изо всех сил, и крик сразу захлебнулся.

Мэй дождался, когда слабевшее с каждой секундой тело женщины перестанет вздрагивать, и только тогда отпустил несчастную. Потом он поднялся с пола и пригладил слипшиеся от пота волосы. Шум в дверях заставил его обернуться: прямо в глаза ему смотрели дула двух винтовок. Сопротивление было бессмысленным; на допросе в милиции Мэй сознался в краже риса и сказал, что виноват только он один. Его провели через всю деревню в наручниках, и люди с облегчением вздохнули, словно их избавили от бешеной собаки…

Утром следующего дня Кхоан отправился за сыном, выписанным из больницы. Коротко остриженный Хюи был бледен и худ, но глаза его лучились от радости. Отец с удивлением увидел, что мальчик превратился в юношу. На автобусе они доехали до уездного комитета. Отец хотел поблагодарить Тхая за спасение сына, но того не оказалось на месте — сказали, что уехал в поле, где сейчас идет битва за урожай.

Кхоан был счастлив, ему хотелось сказать каждому встречному: поглядите, какой у меня большой и красивый сын, совсем уже мужчина, а ведь всего несколько недель назад он умирал, никто не верил, что его удастся вернуть к жизни. Одно огорчало старика: кровь для переливания дал сыну коммунист, и она спасла его. Об этом Кхоан не говорил никому.

Односельчане, завидя отца с сыном, выходили на дорогу и поздравляли обоих. Ребятишки бесцеремонно задирали на Хюи рубаху — каждому хотелось посмотреть на шов, оставшийся после операции.

Мать встречала сына у ворот. Она стояла, вцепившись обеими руками в изгородь — от волнения ноги ее не держали. Издали услыхала она знакомые шаги.

— Слава тебе господи, вернулся, сынок! Живой, невредимый! — она крепко прижала Хюи к груди и начала ощупывать его, словно проверяя, он ли это. Вдруг она упала перед сыном на колени и горько зарыдала. — Какая же у тебя, сынок, глупая мать! Ведь это я тебя святой водой чуть не погубила. Простишь ли мне?

Хюи стал поднимать мать, но та сопротивлялась.

— Обещаю тебе, родной, поумнеть. Сестренка твоя, ты и мои глаза — все от этой воды пострадали, но больше такому не бывать!..

И с этого дня слепая женщина, словно прозрев, все чаще различала правду, которую не желала замечать прежде, когда глаза ее еще могли видеть, ту правду жизни, которая рождалась у них в селении.

Хюи быстро приходил в себя. Его тянуло в поле, на реку. Весело, будто застоявшийся жеребенок, бегал он по деревенским улицам. Страда кончалась, почти весь рис убрали, обмолотили и свезли в амбары. Крестьяне радовались хорошему урожаю, только в доме Кхоанов риса почти не было. Хюи заметил, что его отец с матерью чем-то встревожены, без конца о чем-то шепчутся, а при его приближении замолкают, словно скрывают от него какую-то тайну. Когда Хюи решил поработать в поле, чтобы хоть немного получить риса, отец с печальным лицом остановил его: