Врагам не удалось развалить кооперативы селения Сангоай. Были осуждены Мэй и Диеу, честные люди радовались, оставшиеся на свободе негодяи притаились.

В постоянной тревоге пребывал теперь отец Куанг. Неудачи преследовали его одна за другой: распоряжения кюре прихожане не выполняли, пойман на месте преступления и посажен верный Мэй, раскрыто мошенничество в кооперативах. Никто не навещал пастыря, чтобы поговорить с ним по душам, как это было в первые дни после его приезда. Вечерами паства заполняла храм, верующие несли отцу Куангу рис, яйца, фрукты, люди все так же приходили на исповедь, несколько девиц, принадлежавших к обществу Фатимской богоматери, все так же дежурили в церкви. Внешне ничего не изменилось, однако кюре чувствовал, что люди переменили свое отношение к нему и вера их не была, как прежде, истовой, и ничего не мог с этим поделать. Из Байтюнга к нему пожаловали отцы Тхо и Хоан, вроде бы проведать его в деревенской глуши, но по вопросам, которые задавали гости, кюре понял, что им недовольны. Для приличия он даже возмутился, сетуя на недостаточную помощь церковных властей, однако в душе понимал: местные крестьяне отдаляются от него, все меньше остается рядом с ним людей, на которых можно положиться.

Вернувшись из Сангоая в Байтюнг, отец Сан и сестра Кхюен доложили о провале своей миссии отцу Хоану, ибо епископ как раз отсутствовал. Вспыльчивый викарий ругался на чем свет стоит, но, известно, бранью дела не исправишь. На утро он созвал своих приспешников и с гордостью сообщил, что отныне начинается новый этап тайной борьбы против народной власти… Через несколько дней в деревнях приморских волостей появились листовки. Все они начинались одинаково: «Берегитесь, коммунисты! Скоро Нго Динь Зьем повернет на Север, и тогда вы узнаете силу нашей руки, меткость наших автоматов…» Дальше шли грубые выпады против народной власти, кооперативов, активистов и просто честных граждан.

Листовки появлялись в приморье и раньше: всего два года назад люди находили лживые бумажонки повсюду, но на сей раз каждое слово дышало такой ненавистью и злобой, что казалось, враг дошел в своем ослеплении до предела.

Милиция не знала, что незадолго до появления листовок отец Хоан призвал к себе молодых монахов, на которых мог с уверенностью положиться, и обратился к ним с поджигательскими речами. «Пора показать этим коммунистам, — говорил он, — что мы здесь, что мы — сила. Пусть не радуются, что засадили в тюрьму Мэя, его место займут десятки таких же верных людей, как наш Мэй. Сегодня мы еще не можем выступить против них в открытом бою, но час победы грядет! Пока же будем шельмовать их, подрывать авторитет, опутывать, соблазнять… Листовки — верное оружие. Не теряйте времени, пусть каждый сочиняет, как может, пишет их сам, печатает на любой бумаге. Главное, чтобы листовок было как можно больше — на каждом заборе, на каждом доме, на каждом столбе… Но не забывайте об осторожности, ибо в руках врага власть и он опасен, трудитесь по ночам, скрывайтесь от людских глаз днем, никому не доверяйтесь…»

Послушные ученики отца Хоана принялись за дело: из корней банана вырезали буквы, по дешевке покупали у торговцев оберточную бумагу, разрезали ее на мелкие листки, разводили чернила и с наступлением темноты садились за работу, от которой отрывались только на рассвете. Готовые листовки они складывали в пустые кувшины и под видом торговцев расхаживали по людным местам, рынкам, деревенским и городским улицам. Больше всего появлялось листовок на дорогах — питомцы отца Хоана не отличались храбростью и стремились поскорее избавиться от опасного груза…

Придя как-то на рынок в Сачунг, Ай подобрала два замусоленных листка и, с трудом разбирая корявые буквы, прочитала призыв бить коммунистов, за которым следовало обещание скорого прихода Нго Динь Зьема. Возмущению Ай не было границ, но не на рынке же возмущаться! Она решила поговорить о листовках с Выонгом, а потом, может быть, и с Тиепом. Быстро купив что нужно, Ай вернулась в Сангоай. По дороге к дому вспомнила, что давно не навещала сестру, и зашла к ней. Нян лежала в кровати. Пощупав ее лоб, Ай поняла, что сестра заболела. Видно, незадолго перед приходом Ай сестра долго плакала, потому что глаза у нее были красные, припухшие от слез. Когда, прибравшись в доме и накормив больную, Ай собралась уходить, Нян попросила:

— Посиди со мной, Ай, пожалуйста… Мне так плохо…

— Может, врача вызвать?

— Нет, не надо… Просто посиди рядом, тоска меня заела.

— Да что с тобой, Нян? Что за тоска, отчего?

У Нян навернулись слезы, готовые вот-вот скатиться по щекам.

— Сама не пойму… — Немного помолчав, она вдруг спросила: — Ты ведь с рынка идешь?

— Да.

— Что там интересного сегодня? Я из окна слышала, две женщины возмущались, что на рынке творятся безобразия, а вот какие не поняла.

— Может, они про листовки говорили? — спросила Ай и, не дождавшись ответа, вытащила из кармана платья два листка, исписанные неразборчивыми каракулями. — Вот посмотри, какой-то негодяй старался все, что можно, грязью облить.

Тяжело вздохнув, Нян покачала головой.

— Не хочу я их читать… А ты зачем их сохранила?

— Хочу показать Выонгу и Тиепу! Ты только подумай, на какие мерзости горазды наши враги! Давно по ним палка хорошая плачет. В тюрьму их сажать без разговоров!

— Так уж сразу и в тюрьму?

— А как же иначе?! Ты послушай…

И Ай начала читать про то, что народ, дескать, ждет не дождется, когда сюда пожалует Нго Динь Зьем и освободит Север от коммунистов, что в кооперативах настраивают народ против религии и потому они — оружие в руках дьявола… Чем дальше, тем сильнее распалялась Ай и не замечала, как то бледнело, то заливалось ярким румянцем лицо Нян. В конце концов Нян просто закрыла глаза: ей стало страшно, что сестра увидит, как она взволнована, и догадается о причинах ее переживаний.