Ринсвинд кивнул. Это была загадка. У Орды это все было. У них было все, что только можно купить за деньги. А учитывая количество денег на Противовесном Континенте, это было все на свете.

Ему пришло на ум, что когда у тебя есть все на свете, это все превращается в ничто.

Долину заполнял холодный зеленый свет, который отражался от вздымающегося льда центральной горы. Он менялся и расцветал, как вода. Внутри него, с ворчаниями и переспрашиваниями, двигалась Серебряная Орда.

Позади них, согнувшись почти пополам от ужаса и страха, бледный, как человек, видевший воистину ужасные вещи, шел менестрель. Его одежды были порваны. Один чулок был содран. Он вымок до нитки, хотя местами на его одеждах виднелись подпалины. В дрожащих руках он держал то, что раньше было лютней, на которой теперь не хватало половины струн. Это был человек, повидавший жизнь, вернее, то, как она обрывается.

— Не такие уж они и бешеные оказались, не как все монахи, — сказал Калеб. — Скорее отчаяные, а не бешеные. Я-то видал таких монахов, что у них аж пена капала изо рта.

— А этим монстрам только с живодерами встречаться, правда, — сказал Маздам. — Если честно, мне даже стыдно было их убивать. Они постарше нас будут.

— А рыбки были ничего, — сказал Коэн. — Настоящие большие сволочи.

— А еще было очень здорово, когда у нас кончилась моржатина, — сказал Злобный Гарри.

— Твои приспешники себя замечательно проявили, Гарри, — сказал Коэн. — Я не стал бы называть их глупыми. Никогда не видел столько людей, которые сами отрубили бы себе головы своими же мечами.

— Они были хорошими ребятами, — сказал Гарри, — тупые вконец.

Коэн улыбнулся Малышу Вилли, который посасывал порезаный палец.

— Зуб, — сказал он. — Ха… ответ всегда «зуб», да?

— Ну ладно, ладно, иногда попадается и «язык», — сказал Малыш Вилли. Он повернулся к менестрелю.

— Ты записал тот кусок, там, когда я порезал гигантскую тарантулу? — спросил он.

Менестрель медленно поднял голову. На лютне порвалась струна.

— Мууа, — промычал он.

Остаток Орды быстро собрался вокруг. Нет смысла в том, чтобы позволить только одному из них войти в величайший стих.

— Не забудь спеть про то, как рыба заглотила меня, и мне пришлось разрубить ее изнутри, лады?

— Мууа…

— А ты записал про то, как я убил ту шестирукую танцующую статую?

— Мууа…

— Че ты несешь? Эт’ я убил статую!

— Да ну? Я расколол ее точнехонько посередке, дружок! Никто не пережил бы это!

— А чего ж ты просто не отрубил ей башку?

— Не успел. Кто-то меня опередил.

— Эй, эй, он не записывает! А чего это он не пишет? Коэн, скажи ему, пусть пишет!

— Пусть он немного оклемается, — ответил Коэн. — Кажется, они с рыбой не поладили.

— Интересно, почему, — сказал Маздам. — Я вытащил его, она даже не успела его как следует пожевать. А в том коридоре он мог бы просохнуть. Знаете, эти языки пламени так внезапно поднимаются из пола.

— Думаю, наш бард не ожидал, что из пола может внезапно выскочить пламя, — сказал Коэн.

Маздам театрально пожал плечами.

— Ну, если ты не ожидаешь внезапного пламени, то нафига ты вообще куда-то поперся?

— И мы с вами слишком увлеклись спором, с теми демонами из нижних миров, что стояли на воротах, если бы Хэмиш не проснулся, — продолжал Коэн.

Хэмиш пошевелился в своем кресле, под связками филе огромной рыбины, неумело обернутыми в шафрановые мантии.

— Чиво?

— Я СКАЗАЛ, ЧТО ТЫ НАЧАЛ ВОРЧАТЬ ВМЕСТО ТОГО, ЧТОБЫ СПАТЬ! — закричал Коэн.

— Ач, точна!

Малыш Вилли потер бедро.

— Пришла пора признать, что одно из тех чудовищ чуть не достало меня, — сказал он. — Мне, боюсь, придется вернуться.

Коэн быстро развернулся.

— И умереть как Старик Винсент?

— Ну, не…

— Где бы он был, если бы мы не устроили правильные похороны, а? Огромный погребальный костер, вот похороны героя. А все остальные говорили, что зря только потратились на хороший корабль! Так что завязывай трепаться и иди за мной!

— Мсс… псс…пс — просвистел менестрель, и наконец ему удалось вымолвить слова. — Психи! Психи! Психи! Вы все абсолютные, совершенные психи!

Калеб похлопал его нежно по плечу и развернулся, чтобы следовать за их лидером.