— Даце?

— Даце, — улыбнулась она.

— Здравствуй, Даце… Ты меня, наверное, не узнаешь? — Теодор протянул сестре обе руки.

Она поцеловала брата в щеку, и он услышал глубокий вздох облегчения:

— Вот наконец ты и дома. Мне уже в поле сказали.

— Тебе сказали? — удивился он. — Кто же сказал тебе?

— Виолетта Себрис. Она тебя не узнала, но сказала, что ты искал дорогу, сказала, какой ты собой, я и догадалась, что это ты. Только не могла сразу прийти, — закончила Даце, словно извиняясь. — Половину клевера еще не сложили.

Теодор внимательно смотрел на сестру. Такое же продолговатое лицо, как у него, полные, энергичные губы, а брови до того светлые, что их и не видно. Ей уже двадцать пять лет… Как меняются маленькие девочки за четырнадцать лет!

Взявшись за руки, они вошли в темную комнату. Даце принесла керосиновую лампу, зажгла ее, поставила на стол и посмотрела на брата.

— Видишь, какой у нас еще свет. Трудно. Но в будущем году, наверно, дождемся…

Она не успела договорить: кто-то постучался, и в комнату вошла молодая девушка в синем полосатом платье; еще с порога она крикнула:

— Я сдержала слово, Даце! Вот тебе «Петр Первый» со всеми боярами… в новом переплете.

Она положила на стол толстую книгу и только тогда заметила Теодора.

— Это мой брат, — сказала Даце.

— Здравствуйте, — девушка подала руку. Она пытливо и пристально посмотрела на него. — Ингрида Лауре.

— Наш библиотекарь… она из Риги, — пояснила Даце, хлопоча у стола.

— Как, неужели библиотекарь приносит книги на дом? — спросил Теодор.

— Как когда, — ответила Ингрида.

— В самом деле удобно…

— Ну-у, — протянула она, пожав плечами, — удобств у нас, как видите, пока еще мало. Но ничего — живем!

Она как-то вызывающе посмотрела на Теодора, спросила:

— Значит, вы издалека?

Теодор кивнул головой:

— Да… издалека.

Даце поставила ужин.

— Иди садись, — сказала она Инге.

Инга замялась:

— Не хочу вам мешать, Даце… в первый вечер…

— Да ты нам не мешаешь.

— Как же нет? Вам надо о многом поговорить.

Теодор смотрел на сестру, губы его тронула грустная улыбка.

— Оставайтесь. Если быть откровенным, то я сейчас даже не знаю, о чем мне говорить с сестрой… Не сердись, Даце… но я знаю только маленькую девочку с косичками… и странно, что вдруг ее нет, а есть ты. Должен привыкнуть к тебе.

— И ты теперь совсем не такой, каким я тебя помню, — медленно сказала Даце, глядя на брата. — Я тоже должна привыкнуть.

Разговор не ладился. В открытое окно из темноты влетела ночная бабочка и отчаянно забилась о белый колпак лампы.

«Они не знают, что думать обо мне, — сказал себе Теодор. — Это понятно. Должно пройти какое-то время».

«Он жил другой жизнью, — думала Даце. — Люди ведь говорят, что там рай… что там молоко и мед текут. А у нас даже электричества еще нет. Может быть, он разочаруется?» И она чувствовала, как у нее возникает раздражение против его возможного недовольства. «На чью сторону он станет — на мою или матери?»

И она молча с недоверием посмотрела на брата.

— Вы приехали один? — спросила Инга. — Или еще кто-нибудь из латышей приехал с вами?

— Нет, никто.

— Артур Скайстайнис был с тобой? — спросила Даце.

У Теодора на лбу легла складка. В его голосе послышалась резкая нотка.

— Нет. Наши пути быстро разошлись. Еще в Западной Германии… в лагере.

«Ему неприятно вспоминать об этом», — подумала Даце.

— Один из тамошних латышских писателей написал роман о Риге, — сказал Теодор, обращаясь скорее к Инге, чем к Даце. — Я прочитал его, и мне, знаете, стало очень тоскливо. Все рижане у него пещерные люди… чуть ли не людоеды. А главная цель героини романа — откопать какой-то меч, зарытый в дровяном сарайчике. И вот, когда я приехал в Ригу и исходил весь город вдоль и поперек… то вспомнил этот чудной роман, но больше всего меня рассмешил древний меч.

— На что ей этот меч? — с любопытством спросила Инга.

— На что вообще меч в атомный век? — улыбнулся Теодор. — Это… символически.

Инга пожала плечами.

— Но писатель этот ведь сам в Латвии не был? Как же он может писать?

— Вы видите, что может.

Инга серьезно посмотрела на Теодора.

— А вы… почему вы не вернулись раньше?

«Солгать и сказать, что мечтал об этом все время, но обстоятельства не позволяли, или прикинуться другим, чем я был на самом деле? Зачем? Я хочу быть честным».