В этот момент левее горящего танка на белеющем косогоре показались темные полосы. Послышался гул моторов.

— Дивизион! К бою! — раздался приказ. — Без команды огонь не открывать!..

Справа и слева зашевелились кусты. И только теперь Петя понял, что это не кусты, а замаскированные орудия. Знакомая опушка леса, сколько раз тут бывал, помнил наперечет каждое деревце, каждый кустик и, поди ж ты, не заметил перемен! Сколько же появилось тут таких новых кустов? Четыре. Значит, в дивизионе четыре орудия и пятое вон эта пушка, что на горящий танк смотрит. Не густо!

— Ложись! — крикнул сержант, направляя автомат в ту сторону, где работали люди, и, помолчав, пояснил: — Ложитесь в свои ямки, где землю грызли, чтоб пулеметом не срезали, для себя старались...

— Связные, внимание! — крикнул командир. — Передать по орудиям: огонь только прямой наводкой. — И сам убежал вправо, на край опушки, на самую стрелку: там тоже укрывалось орудие, шестое по счету.

«Это уже, кажется, больше батареи!» — прикидывал в уме Петя.

Между тем по косогору катились какие-то клубки, расстилая на снегу ленты выхлопной копоти. Казалось, вот-вот эти клубки размотаются, изойдут на нет и снег перед опушкой станет чистым, нетронутым.

Самих танков не видно. Они были покрашены под снег, белой краской или известью. Их выдавала выхлопная копоть. Однако чем ближе стлались ленты, тем крупнее вырастали клубки и все яснее и яснее доносился гул моторов. Восемь танков. Куда же они пойдут? Прямо на опушку или вдоль дороги, в село? Если в село, то наши опять спрячутся. Но где, в каком погребе их найдешь, чтобы хоть побыть возле матери в день своего рождения!

— Косяком, сволочи, идут, — сказал сержант, — широким фронтом! Значит, начнут прощупывать нас.

Из башни головного танка вырвался сноп огня. Вдоль опушки просвистел снаряд, и после этого донесся сухой, отрывистый звук выстрела. Затем башня заискрилась пулеметными очередями, и в ветках деревьев защелкали разрывные пули.

Сержант дернул Петю за рукав:

— Ложись вот сюда, за лафет, — а сам присел на корточки рядом с Петей. — Издалека, сволочь, бьет, неприцельно! Но какая-нибудь дура к тебе подвернет, вот и будет тебе день рождения... Так что лежи пока. Это пушка самого командира, личная, так сказать. Я при ней наводчиком числюсь.

Петя прилег между станин и, найдя узкое окошко под кромкой щита, устремил взгляд туда, на побуревший косогор. Теперь уже стало видно, как поблескивали зубцы гусениц. Их освещали лучи солнца, поднявшегося над родным селом.

— Сюда идут, наводи, — подал Петя свой голос, который почему-то в этот момент сорвался и пропищал совсем по-мальчишечьи.

— Погоди, наша пушка резервная, спешить нельзя, — сказал сержант, приседая еще ниже.

«Сколько же можно годить?» — встревожился Петя, наблюдая за танками. Приближались они с возрастающей скоростью. На какое-то мгновение Пете показалось, что не танки идут к опушке леса, а сама опушка двинулась к ним навстречу. Гусеницы тянут ее под себя. И чуть было снова не закричал: «Стреляйте!»

Но сержант, посмотрев в ту сторону, куда убежал командир, разъяснил:

— Сейчас он сам по переднему гвозданет, а остальные, как давеча, повернут обратно. Только давеча было три, а теперь пока восемь. После разведки, как всегда...

Что «как всегда» и чего надо было ждать сейчас, Петя не расслышал: танки увеличили скорость, и вся земля загудела так, что кричи не кричи — ничего не разберешь.

Наконец раздался выстрел из того орудия, что было спрятано на стрелке опушки. Петя даже подскочил, чтобы посмотреть, как задымится головной танк. Но задымился последний, а не головной.

— Ага, понятно! — как-то обрадованно крикнул сержант, прижимая Петю к лафету.

Чему обрадовался сержант и что он понял после этого выстрела, Петя, конечно, не мог догадаться. Между тем замысел командира дивизиона был смел и удивительно прост. Если бы он подбил головной танк, то следующие за ним могли развернуться и двинуться на орудие или уйти обратно, и тогда жди повторной атаки с какой-то другой стороны.

Прогремел еще один выстрел, затем — залп двух дальних орудий. Наводчики, поняв с первого выстрела замысел командира, били по хвосту танкового косяка. Наконец из башни и из-под борта головного танка брызнули искры. Тот, словно споткнувшись, повернулся боком, накренился. Остальные, следующие за ним уступами справа и слева, начали круто разворачиваться, подставляя бока. Этого момента и ждал весь дивизион. Задергался, запрыгал край неба, видимый Пете через овальный вырез щита. Заснеженный косогор вздыбился копнами снега и земли. Залп за залпом, выстрел за выстрелом сотрясали воздух, его упругие волны откидывали Петю от одной станины к другой. Он не находил, за что уцепиться, чтобы не потерять из поля зрения того, что происходит перед опушкой.

Задымились еще два танка, а тот, что шел впереди, совсем перевернулся на бок, и у него под брюхом в задней части заметались языки огня — воспламенился мотор!

— Горит! Горит!.. — закричал Петя.

— Вижу! — громко, в самое ухо, отозвался сержант, сунув в ствол орудия снаряд.

Тут же появился командир — в распахнутой шинели, но уже без автомата. На правом рукаве — большое темное пятно. Кисть руки спрятана в карман. «Ранен в руку, потому и бросил автомат», — догадался Петя, не зная, как и чем помочь командиру.