Первыми оставили Юдовку мирные жители. Отходили ночью тихо и спокойно. Спокойно потому, что на прикрытие отхода остались бойцы во главе со своим комдивом.

Отходили ночью. Впереди колонны шла Мария Петровна с сыном, оглядываясь на свой дом. Старый, с просевшей крышей, он будто поднялся еще выше над Юдовкой и долго не прятался в темноту мартовской ночи.

Связная партизанского отряда, быстрая и остроглазая смуглянка Катя Чернышева, возвращалась в родное село Березы. Девушка шла вдоль уже разлившейся речки Свопы по знакомой тропе, теперь уже не опасаясь ни привязчивых немецких патрулей, ни продажных полицаев: здесь были свой войска.

День выдался по-весеннему солнечный, теплый, с запахами южного ветра. Но нынешняя весна, как и прошлая, не радовала Катю: на пашнях ни души — в бороздах и бурьянах осталось много мин, туда нельзя пускать людей. Опасно, могут подорваться. А голубеющие в разливах луга, которыми она любовалась в довоенные годы, порой забывая про уроки в школе, на этот раз пугали ее всплывающими трупами. Вон два в мундирах, с белыми квадратами на погонах, всплыли возле березки...

На душе у Кати было тревожно еще и потому, что она знала, как много танков, артиллерии и мотопехоты стягивает Гитлер к границам освобожденной недавно курской земли. Какие силы подтягивались сюда с нашей стороны, она не знала, но о размерах назревающей бури могла догадываться.

Недавно закончились бои за село Романово. Одни атаковали, другие контратаковали. Бои длились около двух недель, и от села в триста восемьдесят дворов осталось только четыре.

По пути домой Катя думала о родных.

Отец — инвалид войны, мать — депутат районного Совета, младшая сестра — комсомолка. Их надо эвакуировать дальше в тыл. Может быть, поэтому командир отряда и послал ее в родное село? Нет, он сказал: «Ступай на Большую землю, помогай матери налаживать колхозные дела, помогай армии, скоро весь отряд вольется в ее ряды».

Глазами найдя крышу родного дома, Катя прибавила шагу. И тут же резко остановилась. На тропе, огибающей подмытый берег разбушевавшейся речки, где раньше был сделан переход из зыбких березовых жердей, лежал человек в солдатской плащ-накидке. Лежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю. «Неужели и тут не подобрали убитых? Нет, этот, кажется, живой...» Катя нагнулась над ним, тронула за плечо. На Катю посмотрели молодые, но очень усталые глаза.

— Что тут делаешь? — спросила Катя.

Человек покосился на комель березы, которая, чуть накренившись к подмытому берегу, стояла у самой тропинки.

— Дерево гублю.

— Зачем?

— Лекарство себе добываю.

К комлю березы была привязана фляжка в кожаном чехле. Снятый с нее колпачок висел сбоку на серебряной цепочке. В открытое горлышко фляжки падали капли березовицы. Капля за каплей с конца бородки вонзенной в дерево финки.

— А ты, видать, догадливый, — сказала Катя, — и баклажка у тебя какая-то особенная, ненашенская.

— Будешь догадливый, если ноги надо сохранять.

Катя сочувственно охнула.

— Не охай, — прервал он ее, — ты же баклажкой заинтересовалась. Она у меня действительно особенная. Из чистого серебра. Это личный подарок английского короля. Не мне, конечно, а какому-то офицеру экспедиционных войск Великобритании, которые действовали в Африке. Второй фронт они там открывали. Но взял я эту фляжку у немецкого истребителя под Сталинградом. Этот ас воевал в Африке, но, когда Паулюсу туго стало, ас прилетел сюда и был сбит над Мамаевым курганом. Хорошая фляжка... Спасибо английскому королю. Она, кажется, в самом деле очищает воду. Мыл из нее раны, и вроде помогает.

Слушая его, Катя догадалась — ему не хочется отвечать прямо, что у него с ногой, поэтому он затеял длинный разговор про баклажку. Ждет, когда баклажка наполнится каплями березовицы. Время тянет, а тут дом уже на виду. Однако можно ли оставить его одного? Может, в самом деле у него плохо с ногой. И она снова спросила:

— Что у тебя с ногой?

— Ничего. Врачи собрались оттяпать ее, но я сбежал.

— Откуда?

— От врачей, разумеется. Там, в школе, собрались эти медсанбатовские косторезы. Им бы только отрезать и выбросить, а новая-то не вырастет, нога не береза... Налей-ка из баклажки в колпачок. Помоги, потом я сам справлюсь.

Катя поняла, что в селе располагается медсанбат. Значит, этого человека надо как-то вернуть к врачам. Но как?

— Ты вот что, — сказала она, подавая ему колпачок с березовицей, — я тебе наберу березовицы хоть ведро, но от врачей убегать не следует.

— Еще одна агитаторша нашлась, — огрызнулся он. — Пустое дело, сам умею агитировать не хуже тебя! Можешь уходить, но если приведешь сюда санитаров... Финка у меня всегда острая.

— Кого же ты будешь финкой угощать?

— Там посмотрим... — Он снова повернулся лицом к земле.

Кате почему-то захотелось еще раз глянуть в голубые глаза этого парня, — правду он говорит или прикидывается? — и она кольнула его ядовитым в ту пору словом:

— Хитришь?!

— Хитрю, — отозвался он, не поднимая головы. — Всю войну хитрю. Сначала райвоенкомат обхитрил и в шестнадцать лет на курсы в артиллерийское училище попал, потом свою хитрость против немцев пустил... — Он говорил про себя, глядя в землю, будто земля умела слушать и понимать его.

— Погоди, — перебила Катя, — этот берег подмыт, скоро обвалится, и уплывешь кто знает куда!