Разведчики вышли из избы и задумались.

— Значит, комдивом его тут величают, — сказал один.

— Вот бы к такому попасть! — мечтательно сказал другой.

— Таких не примет, — возразил третий.

— Почему?

— Сам знаешь почему.

— Да... Может, лучше явиться в штаб? — сказал первый. — Расскажем все как было. Ведь и он орден заслужил.

— Не поверят, скажут — не мог он с больной ногой ходить с нами за «языком».

И, вероятно, долго бы искали разведчики близкого, ставшего родным человека, но через несколько часов, в ночь на 5 июля сорок третьего года, над курской землей поднялась огневая радуга. Разразилась гроза. Теперь она не была неожиданностью для наших войск и штабов. А когда войска и штабы заняты боем, от войсковых разведчиков почти никогда не требуют контрольных «языков».

Схлестнулись две силы, неистовые, исполинские. Схлестнулись острием в острие. Не искрами, а пламенем до неба озарились поля боев у основания Курской дуги. Кто наступает, кто обороняется — первое время трудно было понять. Огонь гасился огнем, против брони поднималась броня, атаки отбивались контратаками. С неба и по земле, отвесно и настильно прошивался воздух встречными потоками чугуна, железа, стали, горячего свинца. Взрывная сила снарядов и бомб смахивала с лица земли каменные и деревянные постройки, дробила бетон укреплений, косила, как траву, вековые дубы и березовые рощи, а люди смотрели только вперед. Кто первый покажет спины — русские немцам или немцы русским? Прижимаясь к земле, наши поднимали голову и смотрели в ту сторону, откуда угрожала опасность. Смотреть назад или поднять руки выше головы — унизительная, слепая и презренная смерть. Глаза — этот удивительный инструмент, при помощи которого человек отличает красивое от безобразного, нормальное от уродливого, — на этот раз видели лишь линию прицела и выслеживали живые цели.

Семь дней и шесть ночей бушевал ураган сражения. Седьмая ночь рвалась паузами оглушительной тишины. Обе стороны в эту ночь строили догадки, что задумал противник: немцы залегли на косогоре невзятой высоты в ожидании очередной команды «Вперед», наши — на своих позициях в готовности номер один.

Наконец забрезжил рассвет, но еще не погасли звезды. Два наших солдата подошли к орудию, что стояло невдалеке от санитарного окопчика Кати Чернышевой. Звякнув затвором, один из них бросил в грозную тишину емкое слово:

— Ухайдакались!

— Ты хотел сказать — выдохлись, — возразил другой.

— Нет, выдыхаются люди, лошади, а эти на гусеницах, на моторах перли...

Катя Чернышева, прислушиваясь к разговору солдат, никак не могла понять, о чем спорят. Ее послали сюда, в отдельный противотанковый дивизион, из медсанбата дивизии на должность санитарного инструктора в тот же день, как возобновились боевые действия.

— Нам известно, — сказал ей начсандив, — что вы работали в колхозном доме отдыха для фронтовиков. Работали как санитарная сестра, помогли подняться на ноги одному тяжело раненному командиру, а теперь подали заявление зачислить вас как добровольца в дивизию.

Катя хотела возразить, что не она, а ее отец лечил командира и еще нельзя считать, что тот поднялся на ноги, за ним еще нужен уход, однако начсандиву некогда было выслушивать такие объяснения, и она ответила односложно:

— Да.

— Вот и хорошо! — будто обрадовался начсандив. — Направляю вас в распоряжение командующего артиллерией дивизии на должность санитарного инструктора отдельного противотанкового дивизиона.

— Слушаюсь, — по-военному ответила Катя.

Тот человек, что тайком ушел из дома отдыха с больной ногой, числился здесь начальником артиллерийской разведки. Его позывной был обозначен цифрой «13».

— Говорит «чертова дюжина», — звучал его голос в наушниках рации, — вижу коробочки с крестами. Ползут в квадрат двадцать восемь. Мундштуки плюются из квадрата четырнадцать.

Где он находился и откуда передавал такие сведения, никто не мог сказать: разведчики, в том числе и артиллерийские, всегда впереди. Катя долго искала повод, чтобы прорваться вперед, и только на исходе седьмых суток боевых действий, ночью, оказалась в батарее, которая стояла в противотанковой засаде. Тут был ранен наводчик орудия. Его надо было перевязать. Перевязала и осталась возле раненого, который воспротивился, не захотел уходить из засады.

— Не пойду, — возражал он, — не имею права.

— Почему?

— Мой командир ушел вперед, а я с такой царапинкой — назад? Не выйдет!

Катя сразу поняла, о ком ведет речь наводчик, но не подала виду и, повторив про себя излюбленное выражение Алексея «не выйдет», заметила:

— Ты собираешься ждать его или догонять?

— Сначала дождусь рассвета, посмотрю, чем все это кончится, а там видно будет.

По законам санитарной службы Катя не могла, не имела права согласиться с ним, но ей вдруг пришло в голову: наводчик поможет догнать Алексея по самой короткой дороге. Она считала, что эта батарея находится почти рядом с противником, и не ошиблась, потому что наводчик был ранен в голову пулей. Светлячки трассирующих очередей сновали над головой, но батарейцы не имели права раскрывать себя, свои огневые позиции в борьбе с немецкими пулеметчиками, они ждали выхода на этот участок танков врага.

Стволы орудий, точно хоботы диковинных животных, прижавшись к земле, смотрели в сторону противника. По ним Катя вглядывалась в редеющую темноту, внимательно прислушиваясь к каждому звуку с той стороны. А невдалеке от нее солдаты продолжали спорить:

— Говорю же тебе, ухайдакались, а не выдохлись, понимать надо. Жди не жди, больше не подымутся...

И раненый наводчик не молчал, будто нарочно мешал ей вслушиваться в тревожную тишину, отвлекая ее внимание, как ей показалось вначале, на пустяки. Он устремил взгляд в небо и говорил, словно в бреду: