К нам зашел Руар, чтобы взять с собой кофе и перекус. Подошел к кофейнику, засунув большие пальцы в карманы брюк – похоже, уже оставил позади хлев и гвоздь.

– Мы пойдем порыбачим у озера, я и вороненок Бу.

– Я сейчас сложу вам с собой еды!

Я кинулась вперед, радуясь возможности отойти от Бриккен, хотела достать ему сахару, мы одновременно потянулись к пакету на верхней полке, его руки в рукавах из клетчатой фланели – всего в нескольких сантиметрах от моей щеки. Когда он налил кофе себе в термос, я продолжала стоять на месте. Бриккен уже ушла, чтобы подвязать помидорную рассаду, а я все еще стояла у шкафчика, думая о лесе, о смерти, о своей свекрови, у которой под блузкой сердце косули, и которая никогда не пойдет одна к компостной куче у забора. Думала о Руаре, который первым добежал до хлева, позаботился о внуке и уже двинулся дальше. Его широкие губы. Этот смех, заполнявший собой всю комнату, который вырывался из окна, стремясь заполонить весь мир. Вспоминала, как Бу в больнице засунул голову под куртку Руару – ломала голову, какое чувство бы у меня возникло, если бы я тоже так сделала – и еще подумала о том, то моя мама умерла и больше не может меня ни разозлить, ни расстроить. И еще мне снова вспомнилась Унни, которая сама решила, когда лесу пора забрать ее.

– Пошла по лесу назад в сторону Тронхейма или просто вникуда.

Так сказала однажды Бриккен.

Важно выбрать самой.

Так что я пошла к Руару за дровяным сараем, когда стемнело. Поздним вечером сад стал каким-то чужим – словно это другой сад, расположенный совсем в другом месте, и мы какие-то другие. Сумерки, полумрак, все разрешено.

Волосы Руара уже начали редеть, между волосками просвечивала лысина – пожалуй, ему было тогда столько же лет, сколько мне сейчас. Последние лучи солнца ложились на его лицо, поблескивая на острие топора. Когда я взглянула на его руки, все мои проблемы сразу показались мне ерундой; большие грубые руки с мозолями и трещинами, в которых земля и машинное масло образовали нечто похоже на татуировку – почти произведение искусства. Он запускал во мне время, так что оно неслось вскачь. Я встала совсем рядом, прижавшись животом к его бедру и грудью к его руке выше локтя. Потом придвинулась еще ближе. Что-то вспыхнуло в его зрачках и тут же снова погасло. Меня охватило чувство покоя, похожее на большое теплое одеяло. Я расстегнула блузку, сняла одежду и дала ей упасть ее к нашим ногам. Ветерок холодил мне живот. Вечернее солнце на моем нагом теле, груди такие белые на фоне загорелых рук. У меня засосало под ложечкой.

– Иди сюда.

Горло сдавило, когда я произнесла эти слова.

Он заколебался – на целую секунду.

– Ты красивая, Кора.

Тут его глаза поменяли цвет и стали глубже, словно он мог заглянуть прямо в меня. Взгляд, отягощенный желанием тела.

Каждый поцелуй давал мне неизведанные ранее ощущения. Мой язык сплетался с его языком, и мы крепко держались друг за друга, как будто боялись упасть.

Медленно-медленно я помогла ему снять одежду. Один предмет за другим падали поверх моей, обнажая теплые и влажные части тела, тянущиеся к моей коже. Наконец мы стояли совсем голые, глаза в глаза, тело к телу. Мы легли на землю и долго смотрели друг на друга. Никто из нас не проронил ни слова. Я ждала, боясь даже дышать. Чувствовала, как он гладит меня по затылку, прижимая к себе, не сводя с меня глаз. Снова засосало под ложечкой. Прикосновение ощущалось кожей, как электрический разряд. Огонь, горевший во мне, распространился по всему телу. Закрыв глаза, я почувствовала, как жар внутри меня смешивается с теплом его тела.

Он развел мои ноги, я прижалась к нему и потянула его на себя. Колени у меня дрожали. Удар молнии среди осеннего шторма. Я чувствовала, как между нами вибрирует волна тепла.

Потом я лежала неподвижно, чувствуя себя так, словно с меня сняли всю кожу. Мне двадцать восемь, впереди вся жизнь на этом хуторе, с мыслью о том, что только что произошло. Шаги по гравию, но не в нашу сторону. Мы поднялись, поправили одежду, оглядываясь по сторонам.

В саду закончился воздух.

Черная как смоль зима. Теперь еды хватило на подольше, когда нас осталось трое. От этой мысли все горчило во рту. Мое тело отравлено – застывший плевок ржаной каши, в котором было мое сердце. Тележка стояла заброшенная, прислоненная к углу дома. Уходя одна в лес, я выла, как раненое животное. Согнувшаяся под тяжестью горя спина. Звук шагов ее босых ножек по полу. Горький стон сорвался с моих губ, прежде чем я успела сдержать его. Все равно, что кричать против ветра. Время не повернуть вспять. Теперь я больше не мать моей малышки. Для нее я всего лишь воспоминание, поблекшее со временем, уплывающее по реке времени.

Помню ли я сама своих родителей? Мама была светловолосая, ее звали Тириль. Моего отца звали Молл, он и отдал меня целительнице, когда умерла моя мать. Кажется, он собирался эмигрировать – не знаю, получилось ли у него. Голос у него был низкий и шершавый, у целительницы мягкий, хотя они брат и сестра. Во мне осталось мало воспоминаний о матери и об отце – неужели и Малышка будет вспоминать меня как смутный образ в тумане? Хочу ли я, чтобы она вспоминала меня, или же ей легче будет забыть?

Никто не обещал нам жизни без скорби.

Глухая ночь сменялась рассветом как-то по-другому, когда не было рядом дыхания Малышки. За завтраком мы низко склоняли головы, словно что-то давило на нас. Ты шепелявил, когда говорит – после того дня в верхней челюсти у тебя не хватало зубов, так что слова не совсем получались. Из окна тянуло, я видела, как застывают твои мышцы, Руар – надо набрать еще мха и уплотнить рамы. Ты массировал одной рукой занемевшую шею и косился на меня, натягивая свитер до самой шеи, чтобы сохранить тепло, но свитер стал тебе мал – он обнажал полоску на животе, куда тут же добирался сквозняк. Иногда Туне Амалия весь день сидела, завернувшись в одеяло.

Каждое утро по дороге на работу по лесной тропинке я успевала сильно замерзнуть. Иногда я видела издалека хозяина, идущего по двору. Тогда я замирала, зажав в руках то, что держала – ведро, метлу или корзину, и думала о том, на что способны растения в моей шкатулке. Хватит ли их. Но мне надо было заботиться о вас. Так что я продолжала ходить в Рэвбакку, а он продолжал приходить в Уютный уголок. Сотни раз проходила я по собственным следам, а снег сбивался в большие сугробы, проникая с холодным воздухом в мои ботинки, набитые газетной бумагой, куда быстрее, чем моя кровь успевала согреть подошвы. По дороге многие поворачивались ко мне спиной. Соседи, палачи. Наверняка они знают, что сделала эта странная женщина, говорящая на певучем наречии – и, когда казалось, что больнее уже быть не может, становилось еще больнее. Мое дыхание замерзало передо мной, словно частика меня умирала каждый раз, когда я делала выдох.