Малышка, моя Малышка.

Если встать на цыпочки на камне, стоящем на полпути, я могла увидеть поворот, куда свернула с ней в тот день.

Иногда я залезала на него и вглядывалась, но никогда не видела малышку, только жителей деревни с их скользящими мимо взглядами. Мне хотелось стряхнуть с себя каждый камешек в ботинке, каждый многозначительный взгляд в свою сторону. Они пялились на меня, или мне это только казалось? Может быть, они и не замечали меня, видели лишь мимоходом – эту странную птицу, которая всегда держалась особняком. Добро пожаловать в край убожества и опасливо скошенных глаз, где небо отражается в стеклах домов, а люди все одинаковые, как на подбор.

– Не грусти, мама, – сказал ты мне. – Мы заберем Малышку домой, когда она подрастет и научится бегать побыстрее.

Ссутулить спину и бежать быстрее.

У каждого двора и дома воздух пропитался зимним светом и запахом печного дыма. Запах дома, тепла и затопленной печи. У меня тоже есть свой дом, но что мы будем есть сегодня вечером? Когда кладовка опустела, и в корзинках показалось дно, пойти к лавочнику я не могла – знала, какой услышу ответ.

– Предыдущий кредит еще не оплачен.

И все же иногда я спрашивала. Тщетно. Всегда один и тот же ответ. Проходя мимо хутора Рисланда и лавки, я ощущала чудесный запах стеариновых свечей, кофе и корицы, но теперь мы не могли позволить себе ничего, кроме запаха.

Случалось, хозяин приносил с собой какую-нибудь еду, но по большей части заплесневелую – то, что не хотел давать даже своим свиньям. Лишь крошки коры лежали на дне моей мраморной ступки – такая красивая, зеленая, она так хотела трудиться, но вынуждена была стоять пустая посреди стола. Куда бы я ни шла, везде высматривала замерзшие листья и растения, которые можно отварить. Однажды я собрала целую корзину шишек. Если белки ими питаются, то может, и у нас получится? Затем я растолкла каждую из них в ступке. Разве ступка всегда была такая тяжелая или дело в том, что я заполнила ее отчаянием? Время шло, рука болела. Но сколько бы я ни варила потом эти крошки, ничего питательного не перешло от них в воду. Мы выпили отвар, но что толку? Мы ели ягоды толокнянки, листья и вареную траву. Мы ели все. Конечно, в зимнем лесу что-то можно было найти для пропитания, но явно недостаточно, чтобы вы, дети, перестали таять у меня на глазах. Голод всегда сопутствовал нам. Суровые будни с постоянными спазмами в животе. Я знала, что будет дальше, и думала, что это задушит меня. Каждый день я думала об этом. Но, словно еловая иголка в ботинке, одна мысль не оставляла меня в покое. Замерзших листьев не хватит.

Нам нужна еда.

Не для того я столько всего преодолела, чтобы упасть замертво над пустым котлом.

В тот же вечер я без всякого стыда украла из телеги какого-то крестьянина кусок хлеба – спрятала его под шалью, размочила в теплой воде, придя домой, и накормила вас. Один жалкий кусочек хлеба. Он растаял в одно мгновение. Свой кусочек я даже размачивать не стала – рвала его зубами, как дикое животное, и перемалывала во рту.

Это случилось один раз, но останавливаться нельзя. Теперь все зависит от меня. Все не может так закончиться. Целительница справилась одна, без мужа, и она верила, что и во мне есть эта сила. Она взяла меня к себе, выучила, доверив мне свои знания и свои травы. Это привело и к хорошему, и к плохому, но тем не менее. Словно щит решительности появился у меня. Я прислушивалась к хищнику внутри себя – он рос, становясь все больше, все сильнее. Помню гнев и пустоту, которая сдавила нас в ту зиму, и лето восемь лет назад, когда еда закончилась, как паника запустила в меня свои когти, как отчаяние засыпало мне все глаза, все поры кожи, забило рот, словно песчаная буря посреди холодной пустыни. Я не сдамся. Дикая охота или смерть. Если я выпущу хищника на охоту, мы продержимся до весны.

Вы, дети, ложились спать, когда ты возвращался домой из школы, пытаясь обмануть холод и голод. Ты посмотрел на меня, когда я поднялась поздним вечером, твои глазницы – как гроты, где обитала твоя душа. А Туне Амалия только застонала во сне.

– Засыпай, Руар, а я пойду принесу нам чего-нибудь поесть.

Ты улыбнулся и снова закрыл глаза.

Я отправилась далеко. Всего через несколько минут мои ноги как будто окунули в ледяную воду. Напомнила себе, что леденящий холод – моя защита, в такую погоду крестьянин сидит в своем дому. Куда мне отправиться? Только не туда, где меня знают, не туда, где много мужчин, не туда, где живут бедняки, которым и без того тяжело. Сперва закололо в пальцах одной руки. Потом закололо в пальцах другой, но к этому моменту первой я уже не чувствовала. Наверное, от холода и горя замерзаешь быстрее.

Через час-другой я приблизилась к двору, которого не видела раньше, окруженному фруктовыми деревьями с небольшой березовой аллеей, ведущей от дороги. В хлеву мычали коровы. Недавно покрашенная усадьба. Я видела внутри людей – светлые лица, склонившиеся над ужином. Огонь в плите, напомнивший мне о том, как я замерзла. В кухне горели стеариновые свечи – у хозяев есть на это деньги. Самые обычные крестьяне из Хельсингланда, над столом наверняка повис запах сливочного соуса. Но я пришла не для того, чтобы смотреть, я прокралась вдоль стены дома, скользнула тенью вдоль пристроек, как бездомная собака, пока не нашла то, что искала – их амбар.

Когда я выдыхала, изо рта у меня вырывалось облачко пара, я словно самка дракона, приземлившаяся тут в поисках еды для своих малышей. Ни звука. Крючок на двери был ледяной на ощупь. Полки с закатанными банками. Вдоль одной стены развешаны колбасы. Хозяевам они и самим пригодятся, но без пары штук они точно не умрут. Оторвав две, я спрятали их между грудей. Наполненные деревянные ящики: картошка, брюква, фрукты и сыры на полке. Картошки в ящиках до половины, а вот яблоки и груши сложены на хранение в огромных количествах – вероятно, чтобы сделать потом напиток к Рождеству. Наверное, вскоре фрукты заберут в дом, в тепло, поставят настаиваться на воде, пока вода не станет золотисто-коричневой. Потом процедить, нагреть, добавить сахар и дрожжи, поставить бродить в тепле, а потом пить. Под моей блузкой поместилось шесть яблок и парочка груш – вам, дети, этого хватит на несколько дней. Так что вы переживете Рождество. Сильно пропеченный каравай с дыркой посредине. Дольше я оставаться не решилась. Бесшумно закрыв дверь на крючок, я тронулась в обратный путь в тени домов. Медленно, осторожно. Дойдя до последнего угла дома, я со всех ног кинулась через открытое место.

В груди резануло. Совесть или спазм? Думаю, страх. Если меня поймают, меня ждет Тронка, если не что похуже. В руке – хлеб, испеченный другой женщиной. Под одеждой ворованные фрукты. Не споткнуться, не упасть. Держать равновесие, ступать вперед через сугробы, метель в лицо. Скоро я доберусь до канавы у дороги.

А еще через пару часов вернусь домой и буду варить варенье из яблок для голодных животов.

Нет!

Я еще не успела убежать достаточно далеко. Ночь осветил поток света, когда в одном из зданий распахнули дверь, я оглянулась, похолодела и мои непослушные пальцы выпустили край блузки. Одно яблоко успело выскользнуть, прежде чем я снова взяла себя в руки. Позади меня раздался хруст, когда яблоко плюхнулось, пробив наст. Звук отдавался эхом у меня в ушах! Нужно бежать быстрее! Теперь я отчетливо слышала, как хрустел снег, когда ледяная корка лопалась у меня под ногами – разве может снег так грохотать? Что это позади – шаги? Неужели они заметили меня – сороку, обворовавшую их дом? С каждым вдохом живот мой упирался в холод краденных фруктов. Я не решалась остановиться и прислушаться, звучат ли позади меня шаги или мужские голоса. Мое дыхание звучало так оглушительно!