Простите, я опять немного отвлекся. Так о чем это я?... Ах, да! О смерти. Пора, пора уже громко сказать знаменитое цицероновское "vixerunt!" - отжили! Скоро уж уйду и я в Мир Покоя (если на том свете есть покой). В лоно вечности, как сказал бы Афанасий Фет, куда, кстати сказать, сам не очень торопился. Но пока, выполняя свою давнишнюю жизненную программу (которая сейчас мне кажется нелепой) - дожить до 101 года, продолжаю увеличивать скорбь в этом "лучшем из миров".

Но иногда случаются удивительные вечера. Вот как сейчас. Когда у меня ничего не болит. Это праздник для меня. Я выхожу на террасу своего дома, сажусь в кресло, которое я называю гамти (так называют в Тибете ящик-кресло для медитации), и, опершись на палку руками и подбородком, слегка покачиваясь, сижу на воздухе до тех пор, пока солнце не уйдет за зубчатый горизонт, пока звезды не выступят на черном занавесе ночи, и пока сырость не заставит меня закончить медитацию. Тогда я поднимаюсь, скрипя старым креслом и всеми своими костями, и иду спать. В кровати я мечтаю только об одном: чтобы мне приснилось далекое, но кажется оставленное совсем рядом, где-то за углом, мое детство. Но детство мне никогда не снится. Значит, еще буду жить, есть такая народная примета.

Глава тридцать третья

СТРАННИК

– Что же ты любишь, необычайный странник?

– Я люблю облака... летучие облака... чудесные облака!

Бодлер, "Странник"

52-й год Э. П.

На мой столетний юбилей собрались все мои дети, внуки и правнуки, многочисленные родственники с чадами и домочадцами. Они прилетели на геликоптерах, распугав всех моих кур и индюшек. Я вышел к ним еще твердой походкой, опираясь на шашку, как на палку. Офицерский "георгий" сверкал, начищенный специальной пастой. Теперь я совершенно похож на своего прапрадеда Макара благословенного. Он любил на праздник надевать все свои медали и кресты. Комсомольцы двадцатых годов над ним смеялись и говорили, что награды его нынче ничего не значат. "Я вам дам, не значат, сукины вы дети!" - огрызался стодвадцатилетний старец и грозил насмешникам палкой.

Мундир мой стал мне несколько великоват. Усыхаю. Неумолимо тянет к себе земля. Поэтому, если честно сказать, без глупой бравады, шел я с трудом, словно к ногам моим были привязаны пудовые гири каторжника. Свои седые редкие волосы я причесал, не глядя в зеркало. Довольно и того, что я лицезрю свои руки, которые стали похожими на корневища, высохшие и потемневшие от времени. Я мог только догадываться, как я выгляжу внешне, подозреваю, что зрелище не из приятных. Как писал Сартр: "С каждым днем мы все больше походим на свой будущий труп".

Но еще больших усилий потребовало от меня собственно торжество. Меня поздравляли, снимали видеокамерой. Устроили самодеятельный концерт. Они пели и плясали, какие-то совершенно незнакомые дети ползали и бегали по комнатам, рисовали цветными карандашами на стенах, смеялись, прыгали, разбивали вазы, ревмя ревели, писали в пеленки и штанишки, требовали ласки, гонялись за моими собаками, испугали кота, так что он стал мяукать с заиканием, утомили меня чуть ли не до смерти, и наконец-то все разлетелись. И когда в доме установилась благодатная тишина и успокоительный полумрак потек по комнатам, явился он. Давно, ох, давно не навещал он меня. Все так же молод. И вот мы вдвоем сидим у камина, растопленного по поводу сезона дождей, слушаем, как дождь барабанит по стеклам, шуршит по листве сада, и ведем молчаливый разговор. Потом "Андрей" спрашивает, лукаво улыбаясь:

– А где ты прячешь свою знаменитую настойку?

– Вовсе я ее не прячу, - обижаюсь я, - от кого бы мне ее прятать?.. Вон бутылка стоит в шкафу, бутылка с самодельной этикеткой, на которой написано: "Морилка". Достань ее, угостись сам и мне налей.

"Андрей" встает с кресла, подходит к шкафу, собственноручно мною сделанного из благородного лепидодендрона, открывает застекленную цветными стеклами дверцу и достает бутылку с жидкостью приятного чайного цвета. Это мой "бальзам": настоянные на спирте горные травы в сочетании с вином из плодов, выращенных в моем саду. В общем, адская смесь, если пить его неразбавленным.

– Послушай, Странник, - говорю я, добавляя тоник в свой бокал с "бальзамом" и делая маленький глоток, - ты не мог бы по старой дружбе сделать мне маленькое одолжение?

– Весь к твоим услугам, - отвечает Странник и залпом выпивает рюмку неразбавленного "бальзама".

У этого псевдоорганизма, сидящего рядом, странная реакция на мой напиток. У него краснеют и существенно увеличиваются в размерах уши. Я смотрю с любопытством, как они растягиваются и продолжаю: