Берсерк закивал в согласии и склонил голову, что в данной ситуации было очень правильным решением, потому что он всем своим видом показывал, что пришел не за войной, а на самом деле хочет узнать ответы на свои вопросы.

Это нужно было сделать сразу. Тогда все были бы целыми и живыми.

И не было бы новой волны негодования и недовольства о том, что король Бурых жестокий и скорый на расправу.

– Ты хочешь знать, почему я строго запретил нашему роду появляться во всех ближайших деревнях?

– Да.

– Если бы вы просто общались с девушками, не причиняя им вреда, то никакого запрета не было!
– пробасил Гром, усаживаясь на землю и упираясь мощной спиной в ствол ели, - Но когда число изнасилований выросло в десятки раз за последние месяцы, и в каждом таком случае это вина нашего рода – то других вариантов просто не было! Люди ведь тоже не глупые! Рано или поздно они начнут понимать, что характер повреждений всегда один. Сейчас Штиль прикрывает наши зады, как может, но и это не будет длиться вечно!

Берсерк нахмурился, услышав то, что хотел, и кивнул с полным осознанием того, что король этот запрет установил не из вредности и не потому что ему плевать на свой род, как до этого шептались недовольные берсерки.

Напротив, таким король защищал берсерков рода Бурых от самого главного медвежьего греха - раскрыть людям свое существование, что было под запретом смерти. Если только дело не касалось настоящей любви и принятия.

– А теперь скажи мне, что сделал бы ты на моем месте?

Гром постучал ладонью по земле, давая понять, чтобы берсерк присел рядом.

Этот жест не означал приказа следовать тому, что говорил король.

Скорее был приглашением к беседе, ради которой они сюда шли, но всё пошло совсем не по плану.

Впрочем, сейчас берсерк думал о том, что возможно не слишком хорошо знал своих друзей и этого горе-забияку, чье бездыханное тело теперь лежало чуть поодаль.

Если бы они не пылали агрессией и яростью, то все пошло бы по другому пути - они бы все сидели на поляне и общались со своим огромным и могучим королем, чьей бас раздавался низким пробирающим эхом по лесу.

– Я бы не хотел быть на вашем месте, - проговорил честно мужчина, и уселся рядом под кривой смешок своего короля.

– И я этого места не хотел, но раз все так вышло, то другого пути уже нет, - пробасил Гром хмуро, но с полным осознанием того, что именно он отныне несет ответственность не только за свой род и этот лес, но и за тех людей, кто может пострадать от лап его медведей.

В его прошлом было мало светлых моментов.

В череде боли и крови они меркли с годами, и становились все менее заметными и весомыми.

Когда-то у него было свое солнце.

Та, ради которой он перевернул свой медвежий мир без сожаления, и порвал все связи со своей семьей.

Это отец поставил ультиматум - либо человечка и одиночество среди людей, либо его род и медвежья семья, где ей было не место.

Гром выбрал ее, не раздумывая.

Он перечеркнул всё, что было в нем дикого и звериного, и шагнул без страха в новую жизнь, где его ждала семья.

Его собственная маленькая семья с уютным деревянным домом, походами за ягодами и грибами, и жаркими ночами рядом с ней.

Но жизнь поступила жестоко и забрала у него все и сразу - и девушку, и отца, и братьев.

Она не дала выбрать, не дала шанса побороться за свое счастье, оставив в груди только пепел и ядовитую боль, что с прожитыми годами не забывалась, и мучила кошмарами все так же сильно.

Кадьяки прошли по его жизни красной чертой, снова переворачивая все с ног на голову.

Они убили так много из его рода, и поставили во главу собирать остатки озлобленных берсерков, которым не нужен был ни молодой хмурый король, ни его правила, ни новая жизнь.

Медведи без сильной властной руки – это шайка отпетых негодяев, которые будут упиваться тем, что они сильнее и быстрее людей, а значит в их власти судьбы.

Это чувство опьяняло и ничего хорошо не несло.

Оно разносилось ядом по венам, и застилала глаза пеленой, отчего берсерки утопали в собственной безнаказанности и силе.

– Так ты не ответил на мой вопрос.

Берсерк внимательно посмотрел в глаза своего короля, отмечая, что не смотря на свою молодость, в его взгляде было столько пережитого горя и мудрости, что это пробирало до костей.