Место напоминало панораму пропасти Bramabiau, участок дороги Душанбе-Хорог. Вскоре им встретился душ под ржавым баком, чуть дальше какой-то юноша строил цепь невысоких кирпичных стен, когда проходили мимо, он показал ему средний палец.

О, подумал Т., идя дальше и оборачиваясь, а это не из той схемы, типа изнанка каталога сект, Заалайский хребет, на который там всё вешается, у Касикандриэры промискуитет, а у остальных эффект Кулиджа; Гласеа-Лаболас, Андреалфус, Бельфегор, Хаагенти, Мархосиас, Фокалор, Декарабиа, Самигина, Агриппа Неттесгеймский? Потом сразу: чур меня, чур. Потом: ммм, странно, обычно такие вопросы самому себе не в моём духе. Однако уж слишком неестественным он ему показался. Глаза, пожалуй, какие-то рыбьи, двигался как автомат, какое его ожидало будущее? Он будто что-то почувствовал. Такую судьбу, какие охотно идут в сети ловцов душ на той стороне особенной реки, когда семья по всем статьям неблагополучна, от отца-пьяницы до кандалов к основанию ватерклозета, в которых частенько и обдумывается будущее, зарубка на ретикулярной формации. Надо что-то менять, синаптическая связь — лучше всё записывать, ненависть к женщинам в извержении потовых желез, социализм в дерьме на аттестате зрелости, в отравлении газом тяга к метамфетамину. Он мог навоображать себе и верить, что развернуть плащаницу тьмы, замаскированную под эмпирей света, и наоборот под силу любому. Контролировать общественное мнение, порывы души и породу, для отвода глаз поставить всё на эзотерику в память о юности, увеличить в досье количество отсидок за правду, добавив каждой переменной букву. Анархии не нужен новый мировой порядок, новому мировому порядку не нужна правдивая история, научному расизму — белый европейский империализм, хотя это и не на поверхности.

При виде него становилось понятно, что насчёт того юноши Т. не ошибся ни в чём. Перед ним был его куратор, предпоследняя ступень иерархии цепного переноса энергии и вещества, совсем другой коленкор. Над ним тоже кто-то, само собой, имелся, хотя, возможно, всё действительно строилось по пищевой цепи, кто всех жрёт, тот и куратор, но, видимо… то есть отчего бы ему так не думать, в том смысле, что он не любитель обрубать что бы то ни было, кто-то ведь и подобными существами закусывает, неужто человек? маловероятно. Боги? чума как вероятно, но они-то явно на самом пике, в противном случае человечество выглядит уж чересчур ничтожным.

Не обошлось, надо думать, без четырёх стихий, ста двадцати подстихий и прочего подобного, ими-то они и должны козырять при встрече, ну а чем ещё? Да всем, Теофельс, всем, что у него преобразование генотипа — ясно, только вопрос: при воздействии внешней или внутренней саванны? Что, иными словами, за сверхпострадалец мутагенеза? Сразу появляется образ, до того рельефный и светлый — аж глазам больно. Разноцветные кумарины, первобытная пастораль, скалы не изрыты, к цвету не придраться, чтоб кто-то примял лубяное волокно — да откуда? разве что сель стронется со склона, они-то сразу были. Ну, резюмируя, се только-только сотворили, в атмосфере на ста километрах ещё носятся эссенции, прихорашивая мир, такие дымчатые конкременты со шлейфами, если биссектрисы их путей пересекаются, то это место переливается чем-то более ярким. Здесь остаются люди, это уже договорено, и в том числе такая вот таутомерия, изначально чуждая основной массе, поскольку неподражаема, и задача, но в чём она ютится, он точно не знает, а тогда бы, надо думать, знал.

Сам натяг материи тьмы, рассвета, серого дня всё более звенящ, нерв такой, что лучше бы не лазить за пазуху. За эти тридцать лет развилась как машинерия, так и терпимость к уделу, жребию. Прогресс во всех сферах. Иглы на раздвигающихся и схлопывающихся головках, которые крутятся, и крутится сама по себе каждая игла или сверло, или накидные ключи с лезвиями на выезде, способные под шарниры человека. В конечном итоге всё в него и направлено, к глазам, к тестикулам, в ткани.

Порой в небе над лагерем завязывалось нетипичное явление, на которое никто особенно и не смотрел. Смерчи из блистающих точек, надо полагать звёзд, срубали плоскости друг друга, складываясь в фигуры, являя красные и фиолетовые жилы. Метеорологические эффекты самые редкие, их копии, чтоб только подвести. Это кто-то из богов подносил банку горлом вниз и наполнял исходящим снизу эмоциональным разносом — клочья почти материальные. Треугольники плазмы с бахромой медленно поднимались с высоты человеческого роста и сливались с грозой среди сияния. После концентрации труд, после труда смерть, дальше градация пока в тупике, но будет продолжена с приходом новых возможностей. Ко дню смерти последнего узника там, среди поля, будет стоять набор микросхем в алюминиевом корпусе, а робот на гусеницах, переделанный из возвращённого марсохода, станет выдвигать и задвигать полку для диска.

Таким Т. снился их лагерь, но в то же время брали сомнения, что-то вроде «Двадцать лет спустя» при более рассеянном взгляде. Он шёл ночью, осторожно, выглядывая из-за углов зданий, просматривая места перебежек. Просеки были освещены необычайно яркими и широкими кругами света. Дуговые лампы на вышках, на месте колючей проволоки, ограждающей строительство нового лагеря, стоял высокий кирпичный забор, и за ним тоже вышки с прожекторами эпохи выборочных и искусственных освещений. Остановился в тени нового кубического здания, подпёршего строившийся ими бивуак, вдруг впереди послышались шаги. Это оказался надзиратель, только какой-то осторожный, возможно, в будущем всё наоборот и принято бояться заключённых. Всё время оглядывался, скользя по краю жёлтых пятен, возникая то тут, то там. От системы барака практически отказались. Почти всю площадь занимал деревянный помост, дальняя стена была заставлена тонкостенными кассами на одного, внутри каждой имелась ваза с подводом труб, а сливалось всё, похоже, в их яму. Толстокожий к паранормальным феноменам надзиратель, не замечая его в упор, стал разоблачаться. Мундир, брюки, сорочка, сапоги и портянки, аккуратно сложил каждую вещь и отнёс стопку в дальнюю кабину. С торца помоста отодрал одну из длинных досок, с другого края оставшуюся на гвоздях. Лёг на живот и заполз в яму. Всё осветилось изнутри, демонстрируя струны развернувшегося века: тайны, дерьмо, энтузиасты и наука.

В коллекторах отдохновенье. Бетон лежит фрагментарно. Черви стремятся прочь из чёрной земли, заслышав колебания, а надзиратели думают, что их манит свет фонаря. В основании всего одна труба и возможность её обслуживать, передвигаясь на четвереньках, мимо ответвлений к службам. По схеме канализации со спецификацией диаметров можно построить карту лагеря и заодно побега. Эти невидимые токи дерьма и сообщали заведению реальность, они такой своеобразный локомотив в уходе от гротеска. Те из персонала, кто был здесь, на поверхности, изменились в лице, а кто затыкал руками протечки, с атрофированным обонянием, вообще исполнились одержимостью, испытав облегчение напополам с новой верой в фюрера. Дерьмо бежит, дерьмо, сливается в реку, и с ним тиф, заворот кишок, иные формы жизни, тяжёлые мысли, так и лезущие в голову на толчке. Сброс начинки в общую всему рейху топку, его какашка бок о бок с какашкой Гитлера, единосущность, карьерный рост, правильные организационные выводы, чего точно не окажется в пропаганде, такой трансформации нет, чтобы это преподносить, табу на процесс… Самая связанная с мозгом мышца, устроенная дико продуманно, распускает свои воли, и чугунные тубусы вновь промыты, скаты блестят, дело живёт.

Это напоминало ловлю раков, нечто подобное проделывал сейчас надзиратель, только с увеличенной пропорционально ценностью взыскуемого, и сзади ему грозил не гигантский амфипод, а сам Вельзевул, ночь полярная, Кронос, поедающий детей и в одна тысяча девятьсот сорок пятом.

На жёлтой, натёртой крышке имелось восемь регуляторов: «Отецъ», «Коитусъ», «Портомойня», «Агентъ по недвижимости», «Мой издатель», «Лазурный берегъ», «По вопросу мечты» и «Егерь». Передатчик покоился в чехле из плаща точно по размерам, на нём две лямки и шнурок. Механизм ещё полнился секретами и кодами, они словно прямо сейчас из него испарялись, он даже начал принюхиваться, склонившись. Труп принца остывал в шаге, может, он и не был шпионом, но теперь уже вряд ли об этом можно будет знать, разве только судьба решит подчеркнуть своё существование и какой-нибудь случайный попутчик в дилижансе расскажет ему историю своей жизни, а у него будет охота слушать, он там окажется бывшим связным, сокурсником по диверсионным классам или вёз его, раненого, на, возможно, последний доклад. Пути неисповедимы даже у крови и спектра.

Начал доходить гомон с офицерских квартир, значит, акт причинения смерти им уже почти пережился, был измельчён чем-то из генов, составляющих нынешнюю личность. Передатчик виделся теперь больше неким поклоном ветви пара, наверное, внутри весь на трубках, даже отпало желание расколотить его. Теодор поставил латунный корпус вплотную к мертвецу, положил на бок и облёк его хладными пальцами реле для связи с мечтой.

С раннего утра солдаты строились, сверху это могло выглядеть впечатляющее. Неосведомлённость усиливалась в последовательности Фибоначчи. Издалека прапорщиком новой формации, выпускником ускоренных эмиссий при мобилизации армии из Пажеского Его Императорского Величества корпуса раздавались очереди и наряды. Он шёл в строю охраны кухни и при первой возможности бросал на землю курабье или хлеб, своему сбежавшему из лагеря брату.