— И человек, которому надлежало бы служить верой, долг исполняя, пусть и темный, и страшный, решал, что ему ныне все позволено. Именем тех, которые на страже стоят, творить начинал непотребства. Не богам жертвы приносил, а сам жизнь тянул да силу. И в своей, стало быть, прибавлял… — князь явно взвешивал каждое слово.

А я задумалась.

Старые боги и по сей день тут, в мире. Храмы им ставят. Правда, больше тем, которые светлыми почитаются. А про других говорить не принято.

Да и человеческих жертв давно никто не приносит.

Наверное.

— Но след помнить, что и боги таковых не жалуют… и что от гнева их в жизни, может, и укроешься, а вот в посмертии тот, кто клятву служить приносил, встанет пред тем, кому была эта клятва принесена.

И опять той жутью потянуло.

Исконной.

— Они не хотят умирать? — подала голос Свята.

— Никто не хочет. Но они, пожалуй, больше иных… и держатся в миру, сколько выходит. Длят жизнь.

И про методы, которыми это делают, лучше не спрашивать.

— Но все сущее смертно. И люди, и мы, и темные ведьмы… тогда-то и был придуман способ. Как и кем? Не ведаю. Суть же в том, что душу надобно приковать к земле, чтоб на ней она и оставалась.

— Камни, да?

— Проклятые камни… таковых немного. И те, о которых знают, их стерегут.

— А… — открыл было рот Гор.

— С дюжину по стране стоит. К ним не то, что человека, блоху не пустят. Понимают… но земля велика, вот порой и… находится неучтенное.

Ну да.

Зеркало.

Свечи темные на чердаке или вот камень проклятый.

— Камни непростые. И не всяк их отыщет. Как-то от они, те, что под ними лежат, умеют звать… находить душу нужную. Её и манят, ей и шепчут всякое. Учат… и если душа слаба, то получают они свой шанс. Выбираются из-под камня и в новое тело. Правда, я лишь об одном таком случае читал. Да…

А о нынешнем, чую, и не напишут.

— Значит, Розалия нашла такой камень и разбудила… ведьму?

— Ведьму. Темную. И не из простых, но тех, которые силу свою от богов получили, а после предали. Силы-то, почитай, не осталось, но вот знания…

— Почему её не почуяли? — Мор аж подпрыгнул.

— А ты, взявши в руки яблоко, всегда червяка, в нем сидящего, разглядишь? — ласково поинтересовался князь. — Та душа долго ждала своего часа… может сто лет, может, двести, а может, и тысячу. И терять не желала. Вот и пряталась она. И учила ту, первую. Многому учила, мыслю. Во времена-то прежние темных тоже не жаловали. Вот и придумали они способы, как скрываться-то от людей. Розалия же…

Он снова замолчал.

Кофе допил, чашку Маверику отдал и, сцепивши пальцы, продолжил.

— Договор был заключен. Думаю, тогда он показался ей выгодным. После… надо будет понять, кто она вообще такая.

— Думаете… не её настоящее имя?

— Вряд ли. Старая дрянь, — князь поморщился. — Как бы вовсе не моих лет… она хорошо погуляла. Да и подозреваю, ведьмака нашего не случайно встретила. Искала того, кто к источнику провести может.

— Зачем он ей?

Вот… не сложилось у меня впечатления, что у ведьмы ярко выраженные суицидальные наклонности. А иначе её стремления попасть к источнику и не объяснишь. Ладно, я бы поняла, пожелай она выпить меня, силу и душу, они никогда лишними не будут.

Святу.

Да внучку с нерожденной еще правнучкой.

Но Источник?

Или она на самом деле надеялась подчинить себе его силу?

— Тут… только предполагать могу, — снова заговорил князь. — Если верно то, что поведал мне внук…

И взгляд выразительный. А я ерзаю, потому как поведал он, полагаю, то, что я рассказала.

— Надобен ей был не столько сам источник, сколько чужая святыня, что в нем таится.

— В нем?

— Образно говоря. Два предмета такой силы не могут не влиять друг на друга, даже если физически они пребывают на некотором расстоянии. Впрочем, порой законы тварного мира не всегда действуют так, как должно.

И взгляд княжий, задумчивый, задержался на Гориславе. А тот явно что-то такое подумал, потому как нахмурился и спину выпрямил.

— Но зачем ей… — начал было Лютобор. И запнулся. — Она хотела… душу свою вернуть?

Я молчу.

Слушаю.

Пытаюсь все в голове уложить. А оно все никак не укладывается. Только голова болеть начинает от натуги. Я и потерла висок.

Усталость.

И нервы.

— Та, что лежала под камнем, еще когда перестала принадлежать себе. И что жизнь она длила, это ничего-то не значит. Любая жизнь рано или поздно оборвется, а боги умеют ждать. Для них и время-то идет иначе, чем для людей. Только ей, душе этой, придется платить и за ожидание.

Тишина.

Такая нервная.

— Ведьма пила жизни. Она длила свое существование. Но не могла не понимать, что смерть неотвратима. Как и встреча с той или тем, кого она некогда предала… думаю, что с той, ибо все же женского роду. Ну да тут не важно. Главное, что чем дальше, тем тяжелее ей было средь живых. Все ж суть тянет… туда.

Куда именно, князь не стал уточнять.

А мы не стали спрашивать.

О некоторых вещах, если и говорить, то с оглядкою. А лучше все же и не говорить лишний раз. Это мне вот кажется, будто свет потускнел, а в стрельчатые окно глянул некто, неназываемый и страшный.