Шрифт:
Спорить Лют не стал.
И до самого дома мы ехали в тишине. Только когда машина остановилась, он вытащил из кармана что-то, что протянул мне.
— Возьми.
Что это?
Медальон? Круглый, небольшой, с монетку, и на тонкой цепочке, правда, подозреваю, что разорвать её, заговоренную, получится далеко не у каждого.
На одной стороне рисунок.
Другая — гладкая.
— Просто носи при себе, и я буду знать, что с тобой все хорошо.
— Спасибо…
— Это просто… подарок. Хорошо?
Хорошо.
Сжимаю медальон в кулаке. Просто подарок… разве можно вот так, просто подарки? И почему мне даже обидно, что он просто, а не без скрытого смысла?
Что…
Лют открыл дверь. И руку мне подал, помогая выбраться. А я надела медальон. Стоило ему коснуться кожи, и я ощутила легкий укол.
— Заговоренный?
— На защиту, — подтвердил Лют. И обрывая дальнейшие расспросы, сказал: — Идем. Дед не любит ждать.
Тело Розалии странно смотрелось на дубовом паркете. И в зале этом. Камин горящий. Кофейный столик. Изящная мебель. Князь в черном костюме.
И труп.
Чувствовался в этом некоторый диссонанс.
— Доброго… вечера… ночи… наверное, — промямлила я. — Если что, то я её не убивала. Она сама… или источник. Сложно сказать наверняка.
— Присаживайся, девочка, — голос князя был ласков. Только меня от этой ласки на дрожь пробило. И глаза… глаза у него тоже красные, только не ярко, как у Люта, скорее темно-вишневые, того спелого оттенка, который обретает вызревающая вишня.
Но это…
Я молча опустилась в кресло.
А княжич встал за моей спиной. Свята с отцом устроились на диванчике. Маверик занял место в дверях, причем вид у него был невозмутимейший. Вот шагнул в сторону, пропуская Мирослава, и снова вернулся.
— Приношу свои извинения, — Мирослав дернул шеей и, не удержавшись, поскреб себя за ухом. — Мои люди глубоко раскаиваются, хотя это не снимает вины ни с них, ни с меня.
Взгляд его остановился на Розалии.
И губа дернулась.
Рык он сдержал, но клыки блеснули, да и сама фигура поплыла.
— Не здесь, — сухо произнес князь.
— Еще раз прошу прощения, — Мирослав отступил. Ноздри его дрожали. Да и по всему было видно, что сдерживался он с трудом. Но сдержался. Отступил к самой двери, к которой и стул подтянул. Сел с прямой спиной, руки на колени положил. А глаза все одно рысьи.
— Что ж… раз уж все собрались, — заговорил князь. — Я хочу понять, что здесь произошло.
— Она… — Свята стиснула кулачки. Её глаза были сухи и лишь легкая припухлость век выдавала недавние слезы. — Она… убила маму. Я не знаю, как… я не помнила. Ничего не помнила. А когда попала туда, то… то вспомнила все. И четко так.
Теперь она говорила почти спокойно, разве что вцепившись в руку отца, словно боясь, что он эту самую руку заберет. Только зря боялась. Марк Иванович её лишь обнял.
Поцеловал в макушку и сказал что-то тихое.
Понятное лишь им двоим. И Свята словно выдохнула, уткнулась в его плечо.
Князь же перевел взгляд на меня. Глаза его стали еще более… багряными? И опасностью потянуло, жутью, той, которая нечеловеческая, которая напоминает о временах былых, темных.
И о том, почему тьма опасна.
На плечо легла рука. И я выдохнула.
— Полегче, — произнес княжич.
А я заговорила. О… да о том, что на площади было. С самого начала. Стараясь не упустить ни мелочи. Да и не получилось бы упустить, потому как память любезно подсказывала.
Вот руки Розалии.
И кружевные перчатки с обрезанными пальчиками. Они и сейчас на ней.
Сумочка.
Тлен могильный. Страх. Машина.
Луг… травы надо будет собирать, вот аккурат через неделю и начну, если жива останусь. Но о них — позже. Там донник растет, причем как белый, так и лекарственный. Дрок красильный на лугу видела. И… разум спешно цеплялся за известное и понятное.
Но я продолжала говорить.
И говорила.
Говорила.
А потом вдруг поняла, что рассказывать больше нечего. И во рту сухо, как…
В руку вложили стакан с чем-то холодным, и второй моей накрыли, помогая удержать.
— Спасибо…
Маверик едва заметно кивнул и снова к двери отступил. Надеюсь, меня тут не отравить собираются, скрывая семейные тайны. Поднимаю. Пью. Вода. Со льдом. С лимонным соком и, кажется, мятой. Холодная… то, что нужно.
А пока я пью, все молчат.