Одет он тоже достаточно современно для своего возраста: светло-бежевая рубашка в мелкую полоску, джинсы и пиджак с закатанными рукавами. Тёмная пышная шевелюра зачесана назад, как по последней моде.

— Лизо-о-о-нчик, — протягивает моё имя папа, и я снова ощущаю себя маленькой девочкой со смешными косичками, которая очень рада, что папа наконец приехал из командировки. Отец широко улыбается и заключает меня в крепкие объятия. — Всё краше и краше! От женихов, наверное, отбоя нет?

— Ну пап…

Каждый раз одна и та же шарманка, которая безбожно меня вгоняет в краску. Ничего не меняется. Я смущённо краснею и одергиваю подол своего синего платья-рубашки.

Папа в курсе, что мы уже полгода как расстались с Лёшкой. Но искренне считает, что, если я при встрече не лью крокодильи слёзы, значит жизнь продолжается, и у меня всё прекрасно.

Присаживаемся за столик, начинаем изучать меню. Отец мимоходом рассказывает, как ездил в том месяце к бабушке с дедушкой. О том как обрадовался новости, что он сам скоро станет дедом, и как чуть не споил на радостях половину научной команды в университете.

— А ты в ближайшем будущем не надумала составить компанию сестре? — хитро подмигивает папа.

Я в ужасе округляю глаза и залпом опрокидываю стакан воды, который любезно принёс нам официант.

— Пап, ну какие дети?! Ты же знаешь, сколько я сейчас работаю, и чего хочу достичь…

— Работа — это конечно прекрасно, не спорю. Но Марго в твои годы, как раз Катюней забеременела, а потом успела и тебя родить. И какую карьеру сделала! Так что, было бы желание…

Вдох выдох, считаю до десяти и так по кругу. Отпустило с третьей попытки. Как у них всё просто! Родить-то родили, карьеру построили, а вот тот факт, кто на самом деле растил нас все эти годы, почему-то уплывает из виду.

— Да и от кого мне рожать, пап? — закатываю глаза я. Нет, в самом деле, не от Корсакова же? Бред!

— Так уж прям никого и нет на примете? — удивлённо вскидывает бровь Юрий Вениаминович. Тихо посмеивается, как будто давно уже раскусил меня и не верит в мою показную скромность.

— Нету. Зато я в том году завоевала звание лучшего продажника. И в этом году премия, можно сказать, тоже у меня в кармане!

— И в кого это вы такие работящие уродились? — хмыкает в ответ папа. А то он не догадывается. Вон половина ответа сидит прямо у меня перед глазами. А вторая, сейчас, скорее всего, гордо вышагивает по делам где-нибудь в районе Таймс-сквер.

Отец переходит на тему науки, и я опять еле заметно вздыхаю. Если он сел на своего любимого конька, то это надолго. Хвала небесам, еду нам принесли достаточно быстро! Я мало, что понимаю в физике, но усиленно старалась вникнуть в то, что он говорит, и не потерять нить разговора. Самое главное, чтобы он ничего не спросил такого, на что нельзя ответить банальной или обтекаемо размытой фразой. А то ещё обидится до глубины души! В этом папа был как настоящий ребенок — он правда искренне не понимал, почему его любимая игрушка может быть кому-то неинтересна.

Я усиленно угукаю в ответ, и периодически в нужном месте вставляю «да ты что-о-о». Кидаю незаметно взгляд на часы. Если папа продолжит в том же духе, то мою сегодняшнюю новость я не успею рассказать. Обед у меня не резиновый.

— Кстати! — вклиниваюсь я в чудом возникшую паузу. Иногда мне жалко студентов, которым приходится слушать господина Бельского. Мне кажется, дай ему волю, он бы сутками напролёт их не выпускал из аудитории и рассказывал, рассказывал, рассказывал… — У меня есть отличная новость!

Отец несколько опешил от резкой смены темы, но с интересом наблюдал, как я начинаю копошиться в своей сумке и через несколько мгновений извлекаю оттуда парочку журналов. Протягиваю их ему с хитрой улыбкой.

— Что это?

— Листай, листай. Там на предпоследней странице увидишь знакомую фамилию.

Отец театрально смачивает указательный палец слюной и старательно начинает перелистывать страницы до конца. Хотя мог бы просто начать с обратной стороны. Наверное, хочет посмотреть, что за издание такое, где его дочь, днюет и ночует.

— Это ты написала? — задает риторический вопрос Бельский-старший. — Молодец какая!

— Да, и теперь буду вести колонку на постоянной основе, — гордо вскидываю голову я.

— Ого! И это правда кто-то читает? — удивлённо спрашивает папа, а я понимаю, что моя улыбка до ушей начинает медленно сходить на нет. В его голосе нет издёвки или сарказма, он правда не понимает. И от этого не менее обидно. Конечно, журналистская деятельность — это не писать научные трактаты по физике. Её можно особо и не воспринимать всерьёз.