Бабушка и дедушка поохали-поахали, увидев меня, бледную, с опухшими глазами, осунувшуюся, уставшую и злую. То, что я, по их мнению, ещё и схуднула до неприличия, я пропустила мимо ушей. Этот пункт они озвучивали каждый раз, стоило им только меня обнять при встрече, даже если накануне я набирала пару-тройку лишних килограмм.

Дед ради моего приезда даже не остался до позднего вечера в Москве с сослуживцами, и вообще порывался встретить меня в аэропорту, но я отказалась. Мне нужно было время наедине с собой и дорогой. Это исцеляло. Да и жалко было совсем уж лишать дедушку его традиционных праздничных посиделок.

Девчонки поддерживали, как могли, на расстоянии. Валька философски заметила, что драматизировать рано, и что это ещё не конец. Я не спорила, но и не соглашалась. Про пари с Мереминским я так им и не рассказала, значит цельной картины подруги видеть не могли. А ещё я не решалась пресечь еле заметные попытки Аринки пожалеть Корсакова и его якобы разбитое сердце, хотя уж очень хотелось. Какое к чёрту разбитое сердце! Максимум у него язва открылась на фоне ущемленного эго! Но разве можно до конца вытравить романтику и веру в любовь из госпожи Сёминой? Ещё Аринка пообещала оторвать яйца Гордееву, если он попадётся ей на глаза. Эта идея пришлась мне по душе. Я ей даже дала письменное разрешение на этот акт возмездия.

С Татьяной не сразу, но всё же удалось договориться о маленьком отпуске. Точнее о том, чтобы взять четыре дня в счёт моего отпуска по личным обстоятельствам. Коваленко осталась не в восторге, тем более что впереди была вёрстка номера. Но на удивление, макеты моих клиентов, я практически все добила ещё до праздников, важных встреч у меня не было, а конкурс с «Корсаром» мог вообще не состояться. Но о последнем я конечно же благоразумно умолчала. Таня взяла с меня слово быть на связи по рабочим вопросам, и поскорее разрешить все свои личные обстоятельства. Ну просто золото, а не начальник. Хоть и дерёт с нас за планы продаж по три шкуры…

Вечером, когда дед отправился спать, мы остались с бабушкой вдвоем на кухне. Клавдия Захаровна разлила нам чая с какими-то успокаивающими травами, подвинула тарелку с моими любимыми пирожками и без долгих экивоков приступила к расспросам:

— Ну, так и будешь молчать? Или всё-таки расскажешь, от чего ты сбежать решила? Или от кого?

Лучистый взгляд ярко-голубых глаз, обрамленный мелкой сеточкой морщин, понимающая улыбка, и тёплая ладонь, которая легла поверх моей, ободряя и приглашая поделиться наболевшим. Это именно то, что искала, чтобы заглушить разъедающую меня изнутри тоску. Разделить тяжесть своей ноши, сомнений и печали. Бабушка всегда поймёт и не осудит, я знаю.

Я тяжело вздохнула и начала свой рассказ, облегчая и душу, и сердце и не стесняясь в некоторые особенно тяжелые моменты ронять слёзы. Я ощущала себя точно чудом спасшийся утопающий, который наконец почувствовал под ногами берег. Уже одна возможность высказаться придавала мне сил. Бабушка слушала, не перебивая, лишь иногда вставляя междометия или тяжело вздыхала и качала головой.

— Лизуль, так может ты зря его заблокировала-то? Может ему просто нужно время остыть, а ты сразу вот так всё в штыки…

— А он не в штыки всё воспринял? Ни на одно сообщение не ответил! — приподнимаюсь я с бабушкиной груди, к которой она привлекла меня ещё в середине разговора, мягко гладя по голове, успокаивая. Отбрасываю с лица прилипшие от слёз пряди и упрямо сжимаю губы.

— Да я, да он… Детская это позиция, несерьёзная. На одних обидах далеко не уедешь. Вот помяни моё слово, ещё объявится твой Саша! А ты его не гони, Лизок. Даже в отместку, не гони, выслушай.

— Наслушалась в предыдущие разы. Хватит.

— Ох и упрямая девка ты у меня!

— Ты ещё скажи простить его за спор и по головке погладить, ба.

— Не знаю, Лизонь, — протягивает бабушка и качает головой. — Не нравится мне это. Странный какой-то спор у них. Может чего и переврал его друг? А ты свои выводы сделала и обиделась. Зачем ему так стараться-то было? Мог бы и банальными вещами завоёвывать тебя, сама говоришь всё при нем: и красивый и умный…. Нет, не чисто там что-то.

— Ба, признайся, что ты просто хочешь верить, что Корсаков на самом деле хороший, — усмехаюсь я и обхватываю руками уже остывшую кружку с чаем. — Ну и поскорее сбагрить меня замуж, как Катюху.

— Конечно! Не забывай, это моя прямая обязанность, как бабушки, пилить насчёт замужества и кучи деток, — смеётся Клавдия Захаровна, тряхнув своими тёмными кудрями, уже изрядно посеребрёнными сединой. Хвала небесам, но с этими обязанностями бабуля справлялась из вон рук плохо.

Не могу не рассмеяться в ответ. Да, проблема не решилась и никуда не исчезла, и возможно, последствия своего несостоявшегося романа мне придется потом очень и очень долго разгребать. Но сейчас на душе наконец наступило затишье и какое-то умиротворение. Глаза начинали слипаться, и я мелодично зевнула во весь рот.