— Куда это вы забрались? Что за квартиру себе выбрали?

— Мне предложили ее в хозяйственной части…

— Но вы-то сами должны были подумать?!

Дерибас все еще не понимал, чем не понравилась квартира председателю, и смотрел на Феликса Эдмундовича с растерянным видом. Дзержинский пояснил:

— А если случится что-то экстренное и вас забаррикадируют? Вы не сможете выбраться. Дом стоит в таком месте, что любая телега может затруднить выезд руководящего работника ОГПУ! Неужели не ясно?

— Все понял, Феликс Эдмундович. Немедленно исправлю.

Спустя неделю Дерибас переехал со своей семьей в дом на улице Мархлевского.

Когда Терентий Дмитриевич разделся и укладывался спать, жена подняла голову и спросила:

— Надеюсь, сегодня вечером ты будешь дома? Ты не забыл, что у нас будут гости?

— Не забыл. Приду не позднее шести часов. — Положил голову на подушку и сразу уснул.

Дерибас пришел домой, как и обещал, в начале седьмого. Стол был накрыт для приема гостей, а из большой комнаты, где стояло пианино, раздавалась приятная мелодия Шопена.

Дерибас прошел на кухню, где Нина Ивановна заканчивала приготовления.

— Кто там?

— Лидия Александровна.

— Фотиева? Это она играет на пианино?

— А для тебя это секрет? Ведь она окончила консерваторию.

— Это я знаю. Но ни разу не слышал, как она играет, хотя мы знакомы около двух десятков лет.

— А Петр Ананьевич Красиков, который сейчас тоже там, — с легкой иронией сказала Нина Ивановна, — прекрасно играет на скрипке. Ты просто, Терентий, оторвался от жизни.

— Да, Нина. Ты права. Бегу к ним.

— Постой. Для тебя будет сегодня сюрприз. Придет еще один человек.

— Кто?

— Моя тайна. Увидишь.

Дерибас подошел к Фотиевой и поцеловал ее в щеку. Затем тепло поздоровался с Красиковым, с которым ему приходилось встречаться часто: у них были общие служебные дела, так как Красиков был генеральным прокурором.

В половине седьмого раздался звонок, и Нина Ивановна впустила в квартиру еще одного человека. Дерибас, который вышел в прихожую вслед за ней, вначале не рассмотрел вошедшего. И только тогда, когда новый гость подошел к нему вплотную, он узнал в постаревшем грузном мужчине Федора Федоровича Сыромолотова, или Федича, помощника Якова Михайловича Свердлова в революционном подполье, с которым Дерибас вместе работал в организации большевиков в Троицке.

— Федор Федорович! — Дерибас тепло обнял гостя. — Как я рад! Проходи, проходи… Сколько лет мы не виделись?

— Да что-нибудь около десятка…

— Да-а. Как ты?

— Я-то хорошо. По какому поводу у вас торжество? Нина Ивановна мне так и не сказала.

— Пошли. Сейчас узнаешь.

Дерибас взял Сыромолотова под руку и повел в комнату. Сыромолотов познакомился с другими гостями, и все уселись за стол. Дерибас наполнил рюмки вином.

— Я не говорила до сих пор, — улыбнулась Нина Ивановна, — чтобы не ставить вас в затруднительное положение. А сейчас скажу. — Она ласково посмотрела на своего мужа, на детей, улыбающихся и довольных. — Мы отмечаем двадцатипятилетие пребывания в партии большевиков. У Терентия это совпадает с календарной датой, а я сначала работала в подполье и была принята несколько позже.

Красиков поставил рюмку на стол, подошел к Нине Ивановне, поздравил и поцеловал. Затем так же поздравил Терентия Дмитриевича. Все гости последовали его примеру.

Выпивали, закусывали. На улице становилось все темнее, а в комнату проникал горячий воздух от нагретых за день мостовых и стен домов. Пошли воспоминания. Лидия Александровна рассказывала о Владимире Ильиче Ленине, с которым ей довелось работать. Потом снова уселась за пианино.

— Тетя Лидочка, сыграйте, пожалуйста, то, что вы играли Владимиру Ильичу…

Фотиева склонилась над клавишами, резко ударила пальцами, и по комнате пошли, все усиливаясь и разливаясь, звуки Аппассионаты. Гости и хозяева затихли…

Когда Фотиева кончила играть, Терентий Дмитриевич стал читать стихи, тихо, но так, что все отчетливо слышали:

…И на горе, и под горою,

Как старцы с белой головою,

Дубы столетние стоят.

Внизу плотина — вербы в ряд,

И пруд, овеянный пургою,

И в нем окошко — воду брать.

Сквозь тучи робко поглядело

На землю солнышко с небес.

Взметнулась вьюга, налетела —

Ни зги не видно, всюду бело,

А слышно только — стонет лес…

— Откуда это? — спросил Красиков.

— Из «Катерины». Люблю я Шевченко. Его вирши за душу берут.

Терентий Дмитриевич взял Красикова под локоть и повел к раскрытому окну. Закурили. Заговорили о Маяковском, поэзию которого оба любили.