— Хо-хо! Никак потеряшки воротились! — радостно обнял он сначала Ритку, когда мы к нему подошли. Потом меня. — Задавишь! — просипел он, когда я ответил на объятия, от избытка чувств, чуть-чуть не рассчитав сил, самую малость.

— Ой, прости-прости, — быстро поставил его обратно на землю я и даже руки свои за спину спрятал.

— Ну и здоров же ты стал, Михаил! — прокряхтел Апанас, разминая руки и ребра. — Тебе только с Медведями обниматься!

— Ну, извини, Дядь Апанас, — пошаркал я ножкой по пыли. — Уж очень рад я встрече, словно тыщу лет тебя не видал! — снова сама собой выползла радостная улыбка.

— И ничего не тыщу, — ответно улыбнулся он. — Всего-то две весны вас не было, а окреп, словно камни руками дробил все два года!

— Ну, и этим тоже приходилось заниматься, — смущенно почесал в затылке я.

— Надолго вы к нам? — решил не развивать тему он.

— Не знаю, — беззаботно пожал я плечами. — Может, как в прошлый раз, может подольше. Может наоборот. Мы ж снова заблудились и снова на ровном месте: по улице шли, за угол повернули, а уже ни улицы, ни угла, одна избушка Оноха-охотника, благо, что места знакомые уже. Так что вновь мы к тебе за углом да за работой. Не погонишь?

— Не погоню, — улыбнулся Апанас. — Изба большая, а старшие мои Алька и Вано о прошлой осени свадебки сыграли, да своими домами жить начали. Так что угол найдется. Ну, а работы тем более всегда вдосталь, всем хватит!

— Вот и славно!

— Ладно, — отложил Апанас тряпицу, которой руки вытирал. Нашли-то мы его на той же лесопилке, что и в прошлый раз, да оно и не удивительно: время года практически то же, значит и дела у деревенских аналогичные. Тут же порядок, что, когда и зачем, веками отработанный, от стариков молодым в наследство переходит, меняясь лишь незначительно. — Пойду провожу вас, устроиться помогу, благо вещички ваши я с того времени так и хранил в сундуке, не выбрасывал. И вижу вот, что не зря.

— Вот это и вовсе славно! — обрадовался я. — И инструмент мой сохранил?

— И инструмент твой, все честь по чести, как оставил ты, так и лежит, — огладил он свою бороду.

— Ай как хорошо! Это ж, я уже сегодня вечером смогу руки любимым делом побаловать! — и я действительно был этому несказанно рад: на драконьем озере нормального инструмента не было, только нож Дара, да то, что я из камня смастерить смог. Для простенькой грубой резьбы так-то и этого хватало, но душа-то просила большего! Душа-то рвалась творить! Сколько задумок пришлось отложить на «может когда-нибудь» из-за того, что инструмент не позволял, сколько хороших мыслей было загублено в процессе воплощения, не перечесть!

Кстати, надо будет к кузнецу в обучение напроситься — чую придется мне рано или поздно вновь на то озеро попасть, так может от делать нечего, там и кузню сварганить удастся? Чем Творец не шутит?

День прошел весело: деревенские даже дела отложили и после обеда импровизированный праздник-встречу устроили. Приятно, когда тебе рады, ангел возьми!

Разошлись далеко за темно. И кто радовался больше, Ритка или я, еще не известно. Но силы у людей не бесконечны. Устают они даже радоваться. Так что разошлись по домам. Ритка ушла спать, я же добрался до своих инструментов.

Вышел во двор, достал чурочку-заготовку и в свете звезд принялся ее оглаживать ножичком, да после угольком рисунок размечать. Ну, а после разметки за резцы взялся.

— Михаил, ты чего это в темноте сидишь, глаза портишь? — спросил Апанас, среди ночи из дому до нужника вышедший. — Хоть лучину бы запалил тогда уж.

— Не переживай, Дядь Апанас, — с улыбкой отозвался я. — Ночь — не ночь, темнота — не помеха. Это Ритка от сюда сразу домой попала, а мне много где поскитаться пришлось, пока дорогу к отчему порогу нашел. Многому научиться… Я теперь в темноте лучше кошки вижу. Как днем ясным, просто цвета другие немного.

— Чудные вещи ты говоришь, — покачал головой Апанас. Помолчал. Сел рядом. — Да и изменился сильно. Не с лица. Внутри.

— Странно было бы, если бы не изменился, — пожал я плечами, не отрываясь от работы. — Хуже стал?

— Не знаю, — ответил он, прислоняясь спиной к стене избы. — Жестче стал. Опаснее. Вроде бы то же самое все, а в глаза глянешь, и свои опустить хочется.

— Что ж, значит надо будет за взглядом своим последить. Не хочу быть тем, перед кем глаза опускают. Мне нравится быть веселым, смешным, неопасным. Щенком, а не волкодавом.

— А на самом деле?

— А сам как думаешь?

— Думаю, что если до своих «скитаний» ты шатуну мог шею сломать, то теперь волкодав с тобой рядом щенком казаться будет.

— Устал я от этого, Дядь Апанас. Страх по пятам за мной ходит, где не появлюсь. Страх и жадность. Боятся, но хотят использовать. Верия сказала, что ты мудрый мужик. Подскажи, как быть, а? — отложил я чурку и инструмент.

— Собой будь, вот что я тебе скажу, Михаил. Не рядись ты ни Щенком, ни Волкодавом: все одно, для Щенка клыки великоваты, а для Волкодава хвост калачиком и виляет слишком приветливо. Хочется — щенком прыгай да от удовольствия повизгивай, ну, а прижимать начнет, так и клыки в дело пустить можно. Или не пустить — тут уж только тебе решать.