— Поцелуй его, как тогда. Без всяких клятв. Человек должен давать клятву только раз в жизни.

Я поцеловал пистолет и продолжал стоять как заколдованный. Голос Ярослава звучал еле слышно, и от этого становилось жутко.

— Открой окно, — попросил он и сел в постели. Три выстрела прозвучали в комнате и рассекли молчание ночи, опустившейся над городом. — Тогда нас было только трое в нашем краю, а теперь весь народ вместе с нами. Не забывай об этом!.. — Он вложил пистолет в кобуру и снова опустился на подушку.

На улице послышался цокот лошадиных копыт, мимо проехал милицейский патруль. Милиция всегда в тревоге, когда раздаются выстрелы. Я вдруг ощутил необычный подъем, словно в меня вселились силы трехсот, трех тысяч, нет, трехсот тысяч человек... У меня в ушах звучали выстрелы, а я вспомнил сражения, схватки, фронтовые события... Ярослав совсем не переменился, он остался верен себе.

— Драган вконец запутался. Нет мне покоя из-за него, — прошептал Ярослав и прикрыл глаза.

— Помолчи!

— Нет, пора поговорить. У меня осталось мало времени.

Ну как он мог произнести такое?! Мне захотелось крикнуть изо всех сил, крикнуть от муки, от боли, а Ярослав снова открыл глаза и засмотрелся на падающие снежинки, оседавшие на стеклах окна.

— Красиво, не правда ли? Чудесная зима.

— Бывали дни и лучше, — ответил я.

— Но голодные, — договорил Ярослав.

— Я пришел... — Я хотел сказать ему, что мне больно за те слова, которые я произнес накануне, но он только махнул рукой:

— Не говори о том, что уже прошло. Я забываю все плохое. Только доброе поддерживает человека.

— Ты же сам знаешь, что я... — упрямо продолжал я.

— Ну что вы за люди! Каждый хочет услышать доброе слово, а если этих слов нет и у нас нет времени их придумывать? Драган, как верный пес, не отходит от меня. У него же голова раскалывается от боли, а он хочет увидеть мир таким, каким себе его нафантазировал. Настоящий Дон Кихот, только жестокий и к другим и к самому себе. Драган готов умереть, лишь бы взять верх... Но я люблю его, черта.

Ярослав закашлялся. Прижал руки к груди и молча посмотрел на меня, взглядом умоляя отвернуться, чтобы я не видел его страданий.

Я подхватил его, и он, обессиленный, опустился на мои руки.

— Ни слова больше, — рассердился я. Ярослав попытался унять приступ кашля и снова лег на подушку.

— Но я его выведу на правильный путь, непременно выведу, — прошептал он. Мне показалось, что именно это твердое решение, принятое им, прибавило ему сил. — Раз я рядом с ним, раз мы все вместе...

На террасе послышались шаги, и кто-то резко толкнул дверь. В проеме появился Павел. Раскрасневшийся, задыхающийся от бега, он едва выговорил:

— Она сама себя подожгла!.. Живая, она горела, как факел, как факел протеста, а вы сидите здесь в тепле, рассуждаете о мире, не замечая, что у вас тоже земля горит под ногами!

Я знаками пытался заставить его замолчать, но Павел ничего не замечал. Потом он опустился на стоявший в углу стул.

— Врачи уверяют, что нет ничего страшного. Врачи... А что может быть страшнее того, что человек в здравом рассудке сам себя поджег? Когда я поднял ее на руки, она меня не узнала. Туфли на ней горели, и сумка, а вся она почернела, но непрестанно повторяла: «Костер, Жанна д’Арк...»

Ярослав сосредоточенно смотрел на Павла. Потом внезапно приподнялся и жестом подозвал к себе. И только тогда Павел догадался, в чем дело. Он подошел к Ярославу и схватил его за руку.

— Она жива? — спросил Ярослав о Венете.

— Жива!

— И ты ее не покинешь в беде?

— Ну как ты мог сказать такое?.. Бай Ярослав! — прижал его к своей мокрой шинели Павел. — Бай Ярослав!..

А тот больше не промолвил ни слова. Руки его бессильно опустились.

— Не может этого быть! — прошептал Павел, потрясенный и подавленный. — Как же так?.. Когда?..

Но я ничего ему не ответил. Мы уложили Ярослава на постель, и я закрыл ему глаза. И тут новая струйка крови потекла из его рта.

— Мы не жалели его. Каждый думал о себе, — сказал я и прижался лбом к стеклу окна. — Нет больше нашего Ярослава.

— Вы здесь? Так я и предполагал. И, разумеется, уже осудили меня? — раздался раскатистый голос Драгана. Он вошел, как входят в собственный дом, и заговорил, как хозяин. — И я хочу послушать. Меня трижды судили заочно. Но на сей раз я сам пришел, чтобы выслушать приговор. — Он смерил нас взглядом. Его удивили наше молчание и царившая в комнате тишина. В дверях показалась хозяйка. Она запричитала над покойником, и это заставило Драгана вздрогнуть. Он посмотрел на постель и только тогда понял, что случилось. И остолбенел. Хотел что-то сказать, но не знал, к кому обратиться. Тогда он снял кепку и встал на колени перед постелью, как это делали все мы на войне, когда прощались с погибшими товарищами.