Солдаты чокнулись со мной. Пили они глоточками, как будто мое присутствие тяготило их, лишало дара речи.

— Солдат должен быть героем и за столом, — не сдержался я. — Не спрашиваю вас ни о том, почему вы оказались здесь, ни о том, как вы выбрались из казармы. Увидел знакомые лица и подсел к вам.

Первым нарушил молчание человек в гражданском. Он встал, и только тогда я узнал бывшего подпоручика Чараклийского.

— Ну, раз начальство здесь, давайте выпьем за его здоровье и его успехи.

На меня нахлынули воспоминания, и все время в них вплеталось вот это лицо с тонкими черными усиками и какими-то птичьими глазами.

Когда меня арестовали в сорок втором году, он вел предварительное следствие по моему делу. Такое не забудется. Потом, уже на фронте, он пытался увести свою роту к немцам. Мы узнали об этом, но и немцам стало ясно, что нам известно, и тогда по их роте ударили с обеих сторон. Перепуганный Чараклийский метался из одной стороны в другую и наконец бросился с уцелевшими солдатами к нам.

Он выжил. И вместо того чтобы оказаться на скамье подсудимых, сделался героем. Командующий армией лично вручил ему орден за храбрость.

Я поднял глаза.

Чараклийский все еще держал стопку в воздухе и ждал. Поднялся со своего места и я.

— За нашу встречу, господин подпоручик. Вижу, что в вас не умирает любовь к армии.

Я чокнулся с ним и выпил вино до дна. И он выпил свое вино. Только стопки солдат остались стоять на столе нетронутыми.

— У вас хорошая память, — заговорил Чараклийский.

— И приятные воспоминания, — дополнил я и уже тише продолжал: — А вы знаете, что эти солдаты из моего батальона?

— Предположим, знаю.

— А знаете ли вы, что уже не сорок пятый год, а война давно кончилась?

— Не спорю.

— Но я готов спорить, Чараклийский. Не знаю, как вы познакомились с этими ребятами, и не буду их об этом расспрашивать, но запомните: пока эти солдаты служат под моим командованием, они не станут вашими друзьями. Вы меня поняли?

— Вы хотите этим сказать...

— Что за этим столом вы лишний. У нас с ними предстоит служебный разговор.

Чараклийский попытался найти поддержку у солдат, но те уставились в пол и не шевельнулись. Может быть, они не все поняли из нашего разговора, но им стало яснее ясного, что в этот вечер им предстоит решить, с кем они: с Чараклийским или с подпоручиком Павлом Дамяновым.

В руке Чараклийского остались лишь осколки от стеклянной стопки. Он еще раз окинул беспомощным взглядом окружающих и, не сказав больше ни слова, покинул трактир.

Я снова наполнил стопки. Мы молча выпили.

— Товарищ подпоручик, — заговорил ефрейтор, но я не дал ему сказать больше ни слова.

— Грязью можно изуродовать даже хрусталь, — сказал я и посмотрел ему в глаза. Может, они хотели что-то сообщить мне, но я продолжал: — Мы с вами солдаты, рожденные нашей родиной.

— Мы это поняли, и потому...

— Ничего вы не поняли. А сегодня вечером у меня действительно есть повод пить. Мне радостно, оттого что я сижу за одним столом со своими солдатами.

И мы снова выпили.

— Вам пора! — взглянул я на свои часы. — Скоро трубач заиграет вечернюю поверку.

Они встали. Хотели заплатить по счету, но я не позволил им этого. Ефрейтор пошел первым, но остановился позади меня. Между столиками к нам пытался пробиться Марков. Он махал им рукой, но когда заметил, что я с ними, только и произнес:

— Товарищ подпоручик... Я не знал... За ними пришел. В подразделении... Перестрелка, диверсионная группа... Просто не знаю, что делать. Мы все должны быть там.

Я не стал дожидаться его объяснений. Бросил деньги на стол и заторопился к выходу. Солдаты следовали за мной, не отставая ни на шаг.

Венета. Одна нога у меня совсем уже зажила, а другая еще немного болела, бинты раздражали кожу на обожженных местах, но можно было терпеть. О руке и говорить нечего. Она на перевязи и отведена в сторону. Это мешает ходить и лежать. Сейчас для меня главное — здоровые ноги, чтобы вырваться отсюда. Тогда мне стало бы легче.