— Что, эта нацистская свинья испугалась? — На Раубольда нашел приступ ярости. Ему хотелось броситься на нациста, но Раубольд сунул в карманы сжатые в кулаки руки и даже заскрипел зубами. — Нет, как бы там ни было, но я и пальцем не трону этого мерзавца! Он за все ответит перед судом… Интересно, сколько же этой женщине лет — двадцать или сорок? Не погасли ли в ней еще человеческие чувства?..

Женщина вдруг заговорила тихим очаровательным голосом:

— Я взяла хлеб…

Ничего не понимая, Раубольд уставился на женщину. Ему сейчас было неважно, что именно говорила эта несчастная, однако, сам не зная почему, он спросил:

— Где?

— В лагере.

— У кого?

— У одной польки.

«Значит, она украла кусок хлеба у польки, такой же заключенной, как и она сама. Вместо того чтобы помочь ей, она украла у нее кусок хлеба», — Раубольд вынул руки из карманов. Только сейчас до него дошел смысл сказанного женщиной. Он растерялся, не зная, что же ему теперь делать с этой узницей. Обернувшись, он посмотрел на Хиндемита, которому дорогой говорил о том, что воров, аферистов и проституток он не собирается выпускать из тюрьмы. Раубольд словно искал помощи у Хиндемита, однако тот даже не заметил его вопросительного взгляда.

Почувствовав замешательство Раубольда, заговорил бывший начальник лагеря:

— Это я передал ее в руки полиции. Она совершила уголовное преступление. По национальности она француженка. И совершила не одну кражу. Вы, надеюсь, не станете утверждать, что воров не следует наказывать, не так ли?

Женщине, оказалось, было всего-навсего двадцать четыре года. Она сидела здесь почти год.

Раубольд сделал ей знак покинуть камеру. Она вышла медленным шагом, пугливо озираясь, будто в камере, за окованной железом дверью, она чувствовала себя более надежно, чем стоя перед Раубольдом.

— Начальник, — обратился Раубольд к Лому, — проверь-ка камеру! Подойдет ли она для человека, на совести которого несколько загубленных жизней?

— Я протестую! Я требую вызвать ко мне прокурора!

Раубольд сильно толкнул Лома. Нацист полетел на пол. Хиндемит закрыл дверь камеры и запер ее на ключ.

Француженка же рухнула на пол: ей стало плохо.

Крестьянин Кальмус, сопровождаемый победными гудками паровоза, вернулся к составу, в котором расположились беженцы. Они встретили его как победителя. В ту ночь Кальмус убедился в том, что действительно одержал победу, что его люди из беженцев превратились в силу, которая не испугалась вооруженного отряда, занявшего вокзал.

И хотя в темноте ничего не было видно, Кальмус все же поднял руку и громко сказал, обращаясь к собравшимся:

— Люди, сохраняйте тишину и порядок. Антифашисты совершили в этом городе революцию, но нас это нисколько не касается, и мы не будем вмешиваться в их дела.

— А если они нас будут втягивать в это дело? — спросил кто-то.

— А мы не позволим себя втянуть.

Беженцы не спеша разошлись по своим вагонам. Однако до сна ли им теперь было? До самого рассвета они говорили о событиях в городе, хотя никто из них не знал, что же им теперь делать. Все сошлись на том, что это почему-то обязательно должен знать Кальмус, а уж на него-то они всегда полагались.

Утром, когда солнце показалось из-за гор и беженцы вылезли из вагонов, чтобы умыться холодной водой, никто из них уже не говорил ни о каком революционном перевороте, совершенном антифашистами. Неожиданно громкоговоритель с усилительной трубой, которых за годы войны повсюду понавешали во всех городах, начал трещать и хрипеть. Все невольно собрались у столба с громкоговорителем и, задрав головы, ждали, что же им сейчас скажут.

По радио было зачитано распоряжение ландрата, в котором, в частности, говорилось следующее:

«…Все лица, находящиеся на территории района или же в городе Вальденберг и не зарегистрированные в полиции соответствующим образом, обязаны в двадцать четыре часа покинуть территорию района. Части победителей отрезали район Вальденберга от внешнего мира. Попытки кого бы то ни было покинуть территорию района бессмысленны и обречены на провал. Местные органы власти не в состоянии обеспечить продовольствием население и беженцев, вследствие этого впредь продукты питания будут выдаваться лишь лицам, зарегистрированным в полиции. Злоупотребления будут строго караться. Беженцы, не зарегистрированные в органах полиции, обязаны добровольно покинуть район в течение двадцати четырех часов…»

Это заявление можно было слышать во всех районах города. Слушал его и Музольт. Когда радио смолкло, Музольт свистнул и посмотрел в окно. Ему хорошо был виден состав с беженцами, который как ни в чем не бывало продолжал стоять на путях.

Сразу же после передачи заявления по радио новый бургомистр Ентц вызвал к себе доктора Каддига.

— Вы в своем уме, Каддиг? Кто разрешал вам распространять такую ерунду?

Раубольд, находившийся в это время в тюремных подвалах замка, никакого радио, разумеется, не слышал.