Проклятый знал, что такое физическая усталость. Прекрасно знал, спасибо проклятию, избавиться от которого в ближайшей перспективе просто невозможно. Знал он и о том, что из себя представляет усталость умственная. Не мог не знать, будучи по сути своей жадным до знаний… не исследователем, а скорее библиотекарем-эгоистом, тащащим в свою каморку всё сколь-нибудь интересное. Но вот моральная усталость была известна ему лишь с одной стороны, ибо жизнь испытывала его на протяжении длительного отрезка времени, без сиюминутных потрясений и давления, сжатого в промежуток половины часа. Сегодня же Виктора словно булавой огрели, и было это столь неожиданно, что в моменте парень просто потерялся.

Потерялся, несмотря на жизненный опыт двух коротеньких жизней.

Он всё ещё раздумывал, как и обычно. Двигался не хуже, чем после любой из самых выматывающих тренировок с Клариссой. Но вот сказать, что он всецело присутствовал здесь и сейчас было нельзя. Виктор взирал на происходящее со стороны, с чем ему сильно помогало восприятие. Россыпь по большей части равномерно распределённой маны — это пол, стены, потолок, мебель и всё неживое. Чуть более плотные завихрения, преимущественно вне поместья — растительность, в начале весны оживающая, но всё равно подвешенная в двояком состоянии. Плотные сгустки маны, формой напоминающие людей — это люди и есть. Те, в которых маны больше — одарённые или маги. Те, в ком эта мана непрерывно циркулирует — вирфорты.

А тусклый, поблекший и ослабший силуэт, вокруг которого суетятся лекари…

Это он сам.

Взирать на себя со стороны было странно и необычно, но при том необычайно легко. Недовольно «ворчащее» проклятие, тяжесть в мышцах и боль от ран практически не ощущались, хоть разум и подсказывал, что всё должно быть с точностью до наоборот. Зато мана вовне виделась вымотанному разуму так, словно он мог прямо сейчас зачерпнуть её рукой, направив на какие-то свои нужды. Глупость, но глупость смешавшаяся с реальностью. Будь у Виктора такой опыт, и он сказал бы, что эти ощущения чем-то походили на галлюцинации отходящего после операции пациента, видящего то, чего нет, и принимающего это за чистую монету. Но проклятого не оперировали ни в том мире, ни в этом, так что сравнивать ему было не с чем.

Но это не значило, что он не мог хотя бы на мгновение предположить, что невозможное возможно… и попытаться это сделать, потянувшись к ближайшему артефакту, в котором мана была сконцентрирована сильнее всего. Это в лес он вышел голым, как сокол — благо хоть подпоясаться не забыл. А здесь, в поместье, на «умирающего» понавешали всяких побрякушек столько, что они, активировавшись, имели бы все шансы взорваться вместе с третьим сыном графа.

Если бы не вышли из-под руки мастеров рода Бельвиос, конечно же.

Виктор и сам не заметил, когда окружающий мир в его восприятии поплыл, а перед сознанием появилось чуждое материальному измерение. Внешне практически такое же, повторяющее обычное вплоть до малейших деталей, но — бесконечно чужое. Человек, мысля иными категориями, совершенно не мог его воспринимать. Ни маг, ни вирфорт, ни пустышка.

Но проклятый почему-то выбился из этого правила, и потому сейчас заинтересованно «озирался», не видя в происходящем ничего, что можно было назвать странным. Тем более он уже бывал на изнанке, пока «летел» до своего нового тела. Сейчас же он просто продрал глаза и стал зрячим, почувствовал запах чужого воздуха, воспринял тепло искажённого солнца и ощутил дуновение неправильного ветра.

Виктор ван Бельвиос, потеряв сознание, не погрузился в блаженное ничто и не ступил во владения Лункоса, как полагается каждому засыпающему смертному. Вместо этого он вывернулся наизнанку, и оказался… да на изнанке он и оказался.

В мире, материей которому служила мана.

В мире, населённом «демонами».

Первым делом внимание проклятого привлёк он сам, заметно отличающийся от себя-привычного. Его тело внешне оставалось тем же, но тут на передний план выходила не физическая оболочка, а мана. То, что магам и вирфортам давалось ценой больших усилий, — проявление мана-структуры, — здесь было естественным положением вещей. Всё вокруг состояло из маны, а то и было ею. Материя же… она проявлялась, но довольно тускло и равномерно во всём: в стенах, в людях, в воздухе. На место встала ещё один кусочек мозаики, и Виктор получил новую картину, довольно просто описывающую изнанку и материальный мир.

За основу бралась раскраска с двумя одинаковыми, но в то же время отличающимися наполнением изображениями. На первом листе — едва заметные серые контуры и краска. Много краски. На втором — чёрно-белый рисунок, на котором местами пробивались поблекшие цвета, размывающие чёрно-белые линии.

Первый лист был изнанкой, в которой материя была равномерно проявлена повсюду, но бал правила «краска» — мана. Второй же представлял собой реальный мир, материальный и чёрно-белый донельзя, но при том впускающий в себя краску — ману, которая, при должной концентрации, могла выйти на передний план и перекрыть бесцветье. Пока Виктор не знал ни о чём, что могло бы порушить эту простую схему, так что она была моментально утверждена в качестве основной.

В конце концов, простота понимания чего бы то ни было почти всегда являлась решающей.

Вырвавшись из вязкого болотца собственных мыслей, проклятый вновь обратил «взор» на своё тело, отражение, — или оригинал? — которого лежало здесь, на изнанке, и прямо-таки напрашивалось на всестороннее изучение. Впрочем, от этого самого изучения Виктора удерживало странное ощущение. Словно его что-то тянуло назад, в «родное» измерение. И с каждым мгновением тянуло всё сильнее, что малость подразогнало завесу, мешающую парню нормально мыслить.