И один из них располагается как раз за Чуриловкой, недалеко от выбранной мной батареи…

Наконец, здесь разместились небольшие хоругви польской шляхты — а за рядами их палаток, со стороны крепости лагерь огорожен частоколом и осадными траншеями. Особенно мощными укреплениями выделяется «наша» батарея — она защищена полноценным редутом с толстенными земляными стенками, снаружи обшитыми деревом.

К ней я и двинул свой обоз, мысленно молясь Господу и всем святым, чтобы никто не перехватил, чтобы никто не помешал нам…

Но стоит отметить, что, судя по скучающим лицам встречаемых нами ляхов, литовцев и немецких наемников, провожающих нас пустыми, равнодушными взглядами, последние совершенно точно прозябают от скуки и не знают, чем себя занять. Этакое отупляющее состояние, когда реального дела и действия нет, и хочется на все плюнуть и все бросить — но вот никак нельзя это сделать… Ни единого намека на какие-либо боевые занятия вроде марширования там, фехтования, стрельб — только изредка доносятся пьяные вскрики и таких же пьяный хохот из шатров и кибиток отдельных счастливчиков, сумевших раздобыть алкоголь да закуску к нему.

А может, лишь только алкоголь…

Очевидно, Бог услышал мои молитвы — и ответил на них, потому как до батареи мы добрались вполне благополучно. Правда, уже на самом подходе к ней я услышал одинокий выстрел мортиры — очевидно, немецкие пушкари палят по городу из всех орудий поочередно, беспокоя защитников отдельными бомбами да зажигательными снарядами, способными устроить пожар среди деревянной застройки Смоленского кремля… Иными словами, именно пушкари заняты боевой работой — что несколько приглушает осторожный оптимизм и зыбкую веру в благополучное завершение кажущегося сейчас совершенно точно самоубийственным плана!

Но делать нечего — раз мы уже здесь, придется идти до конца.

Остановив обоз у самой батареи (обратив на себя заинтересованные, и в тоже время настороженные взгляды немецких пушкарей), я обернулся к конным казакам, и после недолгого, красноречивого молчания, негромко произнес:

— Ну что братцы? С Богом…

Никита, ведущий за собой семерых казаков, нервно усмехнулся, заметив мою улыбку — после чего шумно выдохнул, и с чувством произнес:

— И вам Бог в помощь, братья… Даст Господь, еще свидимся!

Посуровевшие, напряженные казаки неполного десятка Кожемяки лишь молча кивнули напоследок — после чего голова повел их за собой к стоянке польской хоругви, расположенной между казачьим табаром и редутом немецких пушкарей. Украдкой я перекрестил их в спину, от души пожелав всем казакам выжить с Божьей помощью да заступничеством Пресвятой Богородицы… После чего обернулся к стрельцам Гриши Долгова — и негромко выдохнул:

— Пора.

…Десятник реестровых казаков Богдан Лисицин вел свой род от древних переяславских бояр. Хотя злые языки поговаривали, что вовсе и не от бояр, а от чёрных клобуков, когда-то живших в сожженном Батыем Торческе… Но так или иначе, в недалёком прошлом семья Богдана числилась в шляхтичах и имела определённый достаток.

Всё изменилось при деде Богдана, когда небольшое поместье Лисициных и принадлежавший им хутор пожгли крымские татары. Отец и дед погибли в сече, молодую ещё мать и сестёр угнали в полон. Маленького Богдана спас раненый слуга деда, старый казак Нечай, сумевший укрыться с трёхлетним мальчишкой в густых камышах у речного берега. Нечай срезал два полых камышиных ствола, через которые малец и казак дышали, погрузившись в воду, пока татары не ушли…

Так шляхтич Богдан Лисицын стал простым низовым казаком.

В Речь Посполитой редко когда было возможно добиться справедливости — даже у короля. Грамоты, подтверждающие право Лисициных на землю, сгорели вместе с поместьем, соседи-шляхтичи, способные подтвердить личный статус Богдана и справедливость его притязаний, сами сгинули от татарских стрел… Через пару лет после набега крымцев, когда опустошенные хутора начали оживать (все же земля в Поднепровье даёт очень богатый урожай, привлекая нищих переселенцев), их передали пану Кавецкому, католику-поляку.

И с тех самых пор несправедливо обделенный еще в малом детстве Богдан стал грезить обретением шляхетского достоинства…

Иной бы на его месте грезил бы спасением старших сестёр и вызволением матери из полона, посветил бы жизнь мести татарам! Но мальчик очень рано потерял семью — в столь раннем возрасте, когда любовь к родному человеку еще не стала сознательной, способной прожить в его сердце всю жизнь. Когда лица близких после разлуки отпечатываются в памяти лишь смутными образами… Впрочем, в схватках с татарами молодой казак действительно проявил себя с лучшей стороны.