И потому слова проклятого «Орла» о грядущих в Речи Посполитой гонениях на ортодоксальных христиан, отказывающихся принимать католическую унию, его мало впечатлили. Как и домыслы о будущих притеснениях рядового казачества и ограничениях реестра! Однако в тот черный день развитая чуйка Богдана подсказывала, что шансов вырваться живым из западни московитов у него крайне мало. Тем более, стрелецкий сотник сумел-таки провести Лисицына (всерьез испугавшегося зазря сгинуть в безлюдной Смоленской глуши) на счет численности своего отряда — втрое ее завысив.

И тогда Богдан не колеблясь стал на путь предательства, лишь бы спасти свою жизнь. И ни разу о том не пожалел — ибо чуйка не подвела его: «Орел», хоть и соврал о числе своих стрельцов, ловушку литовцам расставил очень грамотно и толково…

Да, десятник реестровых казаков довольно легко пошел на предательство бывшего господина — ведь тот был именно Господином, а вовсе не ровней или близким. И все блага пана Курцевича Богдан, заткнувший подальше родовую гордость, выслужил непрестанным лизоблюдством, в душе противным самому себе… А еще противнее было ощущать и понимать снисходительность пана и его семьи, граничащую с легким презрением! Но, нацеливая самопал в спины литвинам, Лисицын даже помыслить не мог, что стрелец велит сохранить Курцевичу жизнь, сделав его свидетелем предательства Богдана! Чем очень прочно привязал реестрового запорожца к своему отряду…

И Богдан вновь начал привычно подхалимничать — правда, не слишком много и не слишком часто, дабы не оттолкнуть от показательным лизоблюдством открытого сотника, ценящего в людях честность и мужество. Так, лишь бы расположить к себе, лишь бы понравится… Вот только в мыслях уже бывший десятник (еще один плевок в душу!) мечтал об одном — вонзить клинок в спину ненавистного стрельца!

И ведь в бою под Озерками такой шанс Лисицыну представился… Вот только Богдан, уже направивший дуло пищали в спину Тимофея, тотчас передумал, заметив внимательный взгляд стоящего рядом донца. По иронии судьбы — также русина, ведущего род от низовых казаков, умелого рубаки по прозвищу Черкаш… Потом был недолгий бой, в ходе которого Лисицын хладнокровно лил кровь воров — ведь эта вооружившаяся чем попало разбойная голытьба олицетворяла собой все худшее, что Богдан презирал в запорожцах…

И никакой жалости, ровно, как и чувства родства он к ним не испытывал.

Однако же ныне настал очередной, возможно самый черный день в жизни Лисицына! Ведь прямо сейчас он следует с казаками вдоль границы стоянки ляхов, уже привычно пряча лицо от всех встречных, ибо кто-то может его узнать… А уже совсем скоро ему предстоит принять бой — скорее всего, последний. И от ощущения неотвратимой беды у запорожца аж сводит нутро!

Проклятый московит до последнего отказывался делиться с Богданом и прочими рядовыми ратниками своей безумной задумкой — а когда все поведал, бежать было уже поздно. И если до того Лисицына держала подле «Орла» неотвратимая месть Курцевича (коли тот выжил!), то теперь… Теперь сотник отправил казаков на верную смерть — да и сам на нее пошел.

Вот только потомок переяславльских бояр и природный литовский шляхтич Богдан из русинского рода Лисициных не собирается умирать за каких-то московитов в осажденном Смоленске!

Правда, и сгинуть за предательство от рук ляхов тоже как-то не хочется…

В душе бывшего шляхтича — и наверное, уже бывшего казака — до последнего боролись два страха, точнее даже три: страх пасть в грядущей сече, страх мести от Курцевича, страх гибели от рук донцов Кожемяки… И все же, собрав в кулак остатки былого мужества, Богдан сделал очевидный выбор: бывший господин мог и не добраться до своих, сгинуть по дороге. Что же касается донцов… Не имея возможности обсудить все с бывшими подчиненными, Лисицын понадеялся на их верность и прежнюю готовность подчиняться десятнику. А потому, собравшись с духом, он отстранился к самому краю куцей казачьей колонны, закрывшись от донцов следующим по левую руку Ефимом — после чего осадил коня, да во всю мощь легких закричал:

— Измена! Это ряженые московиты!!!

Будущий реестровый казак Ефим по прозвищу Могута был еще парубком, когда родное село пожгли, и вместе с уцелевшими родичами да односельчанами его погнали в Крым, на продажу… Там Ефима едва не купил турок, собирающий славянских мальчишек-христиан в пополнение корпуса янычар. Но от обрезания и будущего служения султану парня спасла сильная болезнь, скрутившая его после всех перенесенных невзгод и лишений…

А от практически неизбежной смерти — отчаянное желание купца-еврея заработать на каждом рабе, приобретенном у татар, хотя последний и брал их оптом! Но жадность еврея в тот раз послужила доброму делу: вложив немного денег в лечение мальчика, тот сумел окупить все расходы, продав Ефима татарскому бею, рабы которого часто умирали от тяжелой работы на полях… Но двужильный русин выжил и там — и хотя рабская кормежка была очень слабой, все же тяжелый физический труд укрепил парня, сделав сухие жилы на руках и ногах прочнее корабельных канатов! Кроме того, возмужавшему отроку сильно повезло — как-то нукеры бея привлекли его для отработки ухваток в татарской борьбе на кушаках, да после стали его понемногу обучать да подкармливать… Но никакой неожиданной доброты, только чистый расчет — ведь борьба с более умелым, крепким и тяжелым рабом позволяла нукерам лучше подготовиться к будущим состязаниям.

Ну, а пять лет назад, когда запорожцы вышли в море, спустившись в него по Днепру, и внезапно налетели на беззащитный крымский берег, Ефим обрел и свободу, и поквитался с беем, открыв счет убитых им татар. А присоединившись к казакам (ведь свободные места на гребной скамье «чайки» появляются после каждого боя), молодой воин вскоре заслужил их уважение неукротимой яростью в схватках с турками и татарами да своим стремлением как можно скорее освоить ратное искусство. Наконец, Ефим получил и прозвище «Могута» — после того, как в конной сшибке вспомнил навыки борьбы и вырвал татарина из седла, бросив ворога на землю с такой силой, что убил его!

Однако же, показаковав пару лет на Сечи, Могута вдруг понял, что его ощутимо тянет к семейному очагу, к женской ласке, что хочет услышать он в своем собственном доме звонкие детские голоса… Собрался было Ефим свататься — да тут паны вновь принялись вовсю закрепощать вольных казаков. Когда-то дарованные им права на поднепровские земли были благополучно забыты, а число вольных казаков с правом свободных хлебопашцев ограничилось королевским реестром. Остальные же казаки были понижены в статусе до бесправных хлопов… Кто-то из них согласился с рабским положением, кто-то принялся бунтовать — но до полноценного восстания, подобно тем, что вели Косинский и Наливайко, дело не дошло. Часть казаков ушли с семьями в Московию и на Дон, многие же присоединились к вольным запорожцам недавно избранного гетманом Сагайдачного. Ну, а как объявился в Речи Посполитой «спасшийся» царевич Дмитрий Иоаннович, так под его знамена пошли казаковать даже бывшие хлопы, никогда и сабли в руке не державшие! И паны на такой отток казаков смотрели вроде бы сквозь пальцы…