Шрифт:
– - Чего ты?
– - окрикнул Игнатьиху Чуговеев.
– - И вчера была, -- пробормотала растерянно Игнатьиха.
Чуговеев засмеялся.
– - И вчера была, и завтра будет, -- тебе-то чего? Или мне гостей не звать! Ну, зажигай лампу да готовь чай в столовой!
Игнатьиха дрожащей рукой чиркнула новую спичку, спустила сверху лампу и зажгла ее, после чего невольно опять покосилась на хозяйскую гостью.
Та тоже взглянула на нее, и Игнатьиха увидела пышные русые волосы, широкий лоб, большие грустные глаза под черными бровями, тонкий нос и скорбную улыбку.
Игнатьиха перевела глаза и вдруг увидела портрет над кроватью.
"Она и есть! Вот она!" Игнатьиху словно озарила эта мысль и она даже улыбнулась. Улыбнулась и гостья. Засмеялся и Чуговеев.
– - Так-то лучше!
– - сказал он.
– - Видишь, живой человек.
Игнатьиха поспешно вошла в кухню и с торжествующим видом обратилась к Авдею Лукьяновичу:
– - Не сон это вовсе, а она сама!
Тот поднял свои воспаленные веки.
– - Что плетешь? Скажи толком.
– - А то, что у хозяина сидит сейчас эта самая оборвашка и он угощает ее! Вот! И сам веселый, а она оборванная вся, мокрущая такая и та самая, что на портрете! Вот, а я думала, сон!
– - Фью!
– - тихо свистнул Федор Павлович.
– - У хозяина и зазноба есть!
А бородатый Авдей уставился в стол, как козел на воду, и замер. В голове его поднимался совершенный сумбур.
Игнатьиха хлопотала у самовара, потом, желая отличиться перед хозяином, прошла в столовую и накрыла стол, как у людей.
– - За булками сходить, хозяин?
– - спросила она из столовой.
– - Все со мной есть!
– - отвечал из спальной Чуговеев.
Игнатьиха вернулась в кухню.
Ужин окончился, но Авдей Лукьянович с племянником не уходили, заинтересованные необыкновенным событием.
– - Кто она-то?
– - спросил Федор Павлович, -- красивая?
– - Какой!
– - ответила Игнатьиха, со всей силы дуя в самоварную трубу, -- щуплая такая и совсем рвань!
– - Ну, у нас своя лавка! Обрядим!
– - засмеялся Федор Павлович и словно ранил в самое сердце Авдея Лукьяновича.
Тот сверкнул глазами и сказал:
– - Мели больше!
Игнатьиха подошла к ним совсем близко и шепотом сказала:
– - У него ейный портрет над кроватью висит. Большенный такой! Ей Богу!
Авдей Лукьянович опять сверкнул глазами, а племянник с изумлением воскликнул:
– - Да ну!?
– - Ей Богу! Вот те крест!
– - отвечала Игнатьиха и бросилась к самовару, который уже кипел.
Обмахнув пепел, она ухватила самовар и стремительно потащила его в столовую.
На столе, убранном ею и ярко освещенном лампою, стояли теперь коробки с закусками и сластями, водка и бутылки вина, коньяку и рома.
За столом сидела гостья все еще в мокром платье и на лице ее ясно отражалась растерянность и смущение.
Игнатьиха поставила самовар и еще раз обмахнула его передником.
– - Вот как у нас, Татьяна Николаевна!
– - воскликнул Чуговеев и, отходя от печки, сказал: -- пожалуйте за хозяйку!
Игнатьиха вышла, качая головою.
– - Ну что -- спросил Федор Павлович, когда вернулась Игнатьиха.
– - Чудак! Татьяной Миколаевной назвал и так-то ли учтиво! Тьфу!
IX.
Страшная ночь
Гроза утихла, а потом опять надвинулась, и ночь была также темна. Дождь шумел за окном, и синяя молния время от времени озаряла ночной мрак.
Игнатьиха убралась, поужинала и села у стола, раскрыв дверь в ожидании, что хозяин позовет ее, но хозяин не звал и в комнатах стояла такая тишина, словно в них никого не было. Только изредка редким звуком звякала рюмка или чайная ложка.
Потом вдруг послышался голос хозяина:
– - Пей!
– - кричал он пьяным голосом, -- должна выпить! Вот так!
– - и затем раздался глухой смех, -- это за упокой, а теперь за здравие! Пей!
И опять стало тихо, только шумел дождь за окном.
Игнатьиху охватил страх.
Снова послышался голос хозяина, и только его голос. Он говорил что-то быстро, горячо, иногда вскрикивал и вдруг как закричит:
– - Шлюха ты подлая!
Игнатьиха вскочила и затряслась от страха. Ей показалось, что хозяин бьет свою гостью.
– - Что ты со мной сделала? Что сделала?
– - кричал исступленно хозяин.
Игнатьиха крадучись выглянула в прихожую, тихо прошла в гостиную и из нее заглянула в столовую.