Смолин не очень уверенно управлялся с фотоаппаратом и сейчас стоял в раздумье: какую ставить выдержку, чтобы запечатлеть этот необыкновенный мост.

— Вам помочь?

Подскочил Чайкин. На его груди висели две фотокамеры, экспонометр — фотолюбитель, судя по всему, опытный. В одно мгновение все наладил, вернул аппарат Смолину.

«Быстрый, решительный, с юным задором, похож на спортсмена, но уж никак не на мыслителя, — подумал Смолин. — Трудно представить, что работает над принципиально новым типом уникального прибора. Прав Золотцев, должно быть, просто юношеское увлечение, как сам Чайкин признался — «между прочим». Сколько раз Смолин встречал молодых людей, которые намеревались опровергнуть закон Ньютона или на бумаге открыть новое нефтяное месторождение, равное бакинскому!

— Вы впервые в Босфоре?

— Впервые! — улыбнулся Чайкин. — Интересно! Хочу фотоальбом сделать. По всему путешествию. Сейчас главное — святую Софию снять. И мечеть Баязида…

Спокойной, уверенной походкой привыкшего к палубам бывалого моряка направлялся к ним первый помощник.

— Наконец-то нашел! — воскликнул он.

— Эврика! — не удержался от улыбки Смолин.

— Что? — не понял тот. — Про кого вы?

— Да так…

Мосин устремил испытующий взгляд на Чайкина.

— Вы умеете рисовать! Мне известно!

Чайкин зарделся:

— Немного. Балуюсь…

Мосин удовлетворенно кивнул:

— Вот и побалуетесь в рейсе вволю. Я вас включил в список членов редколлегии стенной газеты «Голос «Онеги». Будете нашим главным художником.

Лицо Чайкина померкло.

— Но у меня полно дел в отряде… Потом назначили дежурить на магнитометр… Потом имеется, так сказать, и своя индивидуальная задача. Аппарат сделать один… Сложный… Свободного времени совсем не останется. Честное слово!

Мосин наградил Чайкина светлоокой улыбкой.

— Ничего! Мы все здесь будем заняты. Бездельников в рейс не берем. Вы комсомолец?

— Комсомолец…

— Тогда какой разговор! Считайте себя мобилизованным. — Мосин взглянул на часы. — Через час, в девять ноль-ноль, в конференц-зале первое заседание редколлегии.

Лицо Чайкина стало совсем унылым.

— А нельзя ли хоть чуток попозже? Ведь Босфор проходим. Я вот, понимаете, хотел поснимать…

Первый помощник укоризненно покачал головой:

— Снимки эти, молодой человек, извините, для вашей личной забавы. А я веду речь об общественном мероприятии. И попозже не могу — все уже предупреждены.

Смолин не выдержал:

— Иван Кузьмич, да побойтесь бога! Ведь членам вашей редколлегии, может быть, один раз в жизни доведется увидеть такое. — Он указал в сторону берега. — Это же не «Правда», которую надо выпустить по твердому графику, а всего-навсего «Голос «Онеги».

— Зря иронизируете, Константин Юрьевич, — сдержанно возразил Мосин. — Верно, не «Правда», но тоже партийная печать. И к ней надо относиться столь же серьезно.

Он строго взглянул на Чайкина и повторил:

— Так что жду!

Чайкин грустно посмотрел ему вслед.

— Да плюньте вы на все это! — посоветовал Смолин. — По-моему, он с приветом.

Чайкин подавил короткий вздох:

— Как тут плюнешь? Это вы, Константин Юрьевич, можете себе позволить такое, я — увы! Помполит ведь! — Он поднял на Смолина печальные, просящие оправдания глаза. — Это моя первая заграничная командировка. Сами понимаете…

— Понимаю… — кивнул Смолин. На душе у него стало неуютно.

Гигантской аркой наползал на судно Стамбульский мост. Его нижняя линия была остра как лезвие — того гляди, срежет мачты! Не верилось, что это чудо сотворили человеческие руки.

Смолин поднял фотоаппарат, приник глазом к видоискателю и…

И в следующее мгновение увидел Тришку!

Он до боли зажмурил глаза. Осторожно приоткрыл их. Наваждение не исчезло. Это была Ирина. Она шла навстречу, глядя в сторону и не видя Смолина. Вот подошла ближе, повернула голову… Руки, которыми она пыталась поправить растрепавшиеся на ветру волосы, на мгновение застыли в воздухе, потом бессильно опустились и повисли как плети. На побледневшем лице четко и ярко проступили глаза, и Смолин увидел, что в них блеснули внезапные слезы.

— Ты?!

Она шевельнула губами, сглотнула, словно пытаясь преодолеть застрявший в горле комок.

— Ты откуда? — Голос ее был непривычно глухой, сдавленный.

Он заставил себя улыбнуться:

— Оттуда же, откуда и ты, — с берега.

— Почему же я тебя не видела?

— Наверное, по той же причине, по какой не видел тебя я…

Наконец она тоже овладела собой и даже позволила себе улыбнуться.

— Но мы же три дня стояли в порту. Где ты была?

— Я опоздала. Меня оформили в последний час.