— Спасибо, что защитили медицину! — Файбышевский подошел и протянул руку.

Рука у него была жесткая и потная.

— Я понял, что цели у вас серьезные, — ответил Смолин.

— Самые серьезные! — подтвердил Файбышевский. — Видите ли, фармакология только-только начинает со вниманием поглядывать на море…

Голос у Файбышевского был монотонным, не говорил — бурчал, но его бесцветные глаза за стеклами очков вдруг ожили. Говорил он о вещах интересных. Оказывается, многие морские организмы таят в себе еще не разгаданные наукой свойства, действенные в борьбе с некоторыми серьезнейшими недугами, против которых до сих пор бессильна медицина. А вот море способно нас выручить. Когда-нибудь поможет одолеть вроде бы самое неодолимое…

— Включая инфаркт, — добавила стоявшая рядом со своим шефом Лукина.

— Да, да! Ирина Васильевна права! Именно этой проблемой она и занимается. Представляете, какое широкое поле деятельности для настоящего ученого! А Ириша настоящий ученый!

В голосе Файбышевского звучало не просто поощрение ученицы. В нем угадывалась нежность. Смолин почувствовал раздражение: оказывается, вот кто она для него — «Ириша»! А он, Смолин, когда-то называл ее Тришкой…

— Вы правы, у Иры голова варит отлично! Я знаю, — подтвердил он с вызовом.

— Так вы знакомы?..

Ирина поспешила вмешаться:

— Константин Юрьевич мой… давний друг. Он…

— Вот вы где, оказывается! — раздался за их спинами голос Золотцева. — Есть маленький разговорчик, Григорий Петрович.

Взглянул на часы.

— Ба! Скоро пять. Прошу вас, — обернулся к Смолину и Лукиной, — через четверть часа ко мне на файв о’клок. И не забывайте! Ежедневно в пять! Свободное общение мыслящих людей и хорошо заваренный чай! — И повел Файбышевского с палубы, дружески держа его под руку. Уходя, Файбышевский оглянулся, стекла его очков холодно блеснули.

— Ревнивец он у тебя, оказывается, — усмехнулся Смолин.

— Почему у меня? — Ирина скривила губы. — Он просто мой начальник.

Смолин с сомнением покачал головой и, стремясь смягчить тон иронией, предложил:

— Знаешь что, И-ри-ша, пойдем-ка на корму. Там вроде бы никого. И поговорим. Нам надо бы поговорить.

— Надо! — согласилась она.

Они спустились палубой ниже на корму. Обычно здесь вроде Бродвея, особенно по вечерам, не протолкнешься. Сейчас палуба была безлюдной.

— Знаешь, как называется часть судна, на которой мы с тобой находимся?

— Корма.

— Вот и не так! Положено говорить корма.

Она улыбнулась:

— О! Ты уже стал моряком! А ведь, кажется, в море впервые. Так же, как и я.

День выдался солнечный, море полыхало неправдоподобной синевой, и в нем, будто нарисованные, проступали легкие желто-зеленые мазки далеких гористых островов. Там была Греция.

Ирина подошла к борту, подставила лицо ветру. В тугом потоке воздуха ее волосы, длинные и густые, затрепетали, как черное полотнище. Смолин невольно залюбовался ими, и его сердце тоскливо заныло. Он помнил запах этих волос.

— Вот где настоящая свобода! — облегченно вздохнула она.

— Что ты имеешь в виду? — Он облокотился о борт рядом с ней.

— Что имею в виду? — Ирина вскинула руки, словно обращалась к забортному солнечному простору. — Да вот это! Небо, море, ветер, полная отрешенность от всего, что на берегу.

И повторила упрямо:

— От всего!

— И от прошлого?

— И от прошлого! — Она решительно рассекла воздух ребром ладони, словно этим движением разрубала последнюю связь вчерашнего с нынешним.

— Значит, полное совпадение! И у меня точно такое же чувство, — искренне поддержал он. — Свободен от всего! Наконец свободен!

Она кивнула, продолжая смотреть в море, выдержала паузу:

— Ты неплохо выглядишь, Костя. Чуть пополнел. Но это тебе идет.

— А ты все та же. И это тоже тебе идет.

Она с легкой улыбкой приняла его комплимент.

— И в Ирину Лукину по-прежнему все влюбляются, — шутливо продолжал Смолин. — В нее всегда все влюблялись.

С деланным равнодушием Ирина чуть приподняла острое плечо, словно ставила под сомнение сказанное.

— Увы! Все в прошлом! Уже старенькая Лукина. Скоро дочь замуж будет выдавать.

Она отошла от борта. Ей надоели порывы ветра. Повернула к Смолину задумчивое лицо:

— Знаешь, какой милашкой становится Ольга? И уже сознает это. Даже боюсь за нее.

Он рассеянно подтвердил:

— Естественно.

Они помолчали, потому что нужна была пауза, чтобы вернуть разговор в прежнее, ни к чему не обязывающее русло.

— …Ты очень кстати вставил сегодня свое слово на совете. После тебя Золотцев пошел на попятную. Файбышевский сразу воспрянул духом. Вдруг нашел себе на «Онеге» опору. Да еще в твоем лице.