— Тоже не знаю. — Плешакова равнодушно пожала плечами. — Послали — поехала.

— Но ведь наверняка у вас есть какие-то научные планы, замыслы, идеи…

Ответом был ленивый снисходительный смешок:

— Идеи? Вы это серьезно?!

— Вполне! — Откровенная ирония Плешаковой вновь вызвала у Смолина раздражение. Видно, на папиной даче в Дубках она с детства привыкла разговаривать с именитыми отцовскими гостями на равных, и ее слушали, даже воспринимали всерьез, как же иначе — дочь Плешакова! Но унаследовала ли эта самая Лика от отца, кроме звучной его фамилии, еще что-то путное? Часто ирония и скепсис прикрывают тех, кто блага и уважение получает по наследству, а не по личным заслугам.

— Вполне серьезно! — повторил Смолин. — А если нет идей, лучше сидеть дома.

Она неожиданно кивнула в знак согласия:

— Наверное, вы правы — лучше сидеть дома! — и взглянула ему прямо в глаза. — А лично вы едете с идеями?

— Надеюсь.

Плешакова плотнее запахнула борта куртки, зябко повела плечами и как бы походя, завершая утомивший ее разговор и глядя в сторону, обронила:

— Ну-ну! Тогда вас можно поздравить. Пойду, пожалуй, холодно, — и удалилась с каменным лицом.

По бортам наплывали на «Онегу» берега Босфора. Правый принадлежал Европе, левый — Азии. При входе в пролив на правом берегу возвышалась старинная крепость, когда-то здесь турки закрывали выход из Черного моря, за нею потянулись небольшие поселки и городки, состоящие из двух-трехэтажных светлостенных домиков с плоскими крышами, которые среди негустой растительности лепились к крутому берегу, как ласточкины гнезда. Там, на родине, на другой стороне моря, только что кончилась зима и бульвары лишь в первой зелени, здесь уже давно отцвели подснежники. Смолин несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата.

— …Знаете ли вы, что в Босфоре два уровня течения? — монотонным голосом, подражая гиду, пояснял молодой человек в непомерно больших модных очках толстой даме, похожей на матрешку. — Одно верхнее — это вода идет в Черное море, а второе — нижнее — наоборот, из моря в пролив и дальше.

— Поразительно! — воскликнула дама и еще больше округлила глаза, а вместе с ними и красный нарисованный рот.

— А знаете ли вы, кто впервые это обнаружил?

Молодой человек строго взглянул на даму, словно она подвергалась школьному экзамену.

— Не знаю… — почти испуганно выдохнула дама.

— Адмирал Макаров, — торжественно сообщил молодой человек. — Наш русский ученый. Он здесь поставил специальные буи и определил…

— Поразительно! — снова с наигранным изумлением отозвалась дама, изо всех сил изображая неподдельный интерес.

«Дура, — подумал Смолин. — Кем бы ни была — уборщицей или доктором наук, а то, что дура — ясно».

До Смолина долетел вкрадчивый, мягкий голос Ясневича, стоящего в окружении плечистых, рослых, как на подбор, молодых ребят в туго обтягивающих джинсах.

— …Примерно через час вы и увидите этот символ политической неразрывности современной капиталистической Европы и капиталистической Азии. Он повиснет над вами, как ниточка паутины. Один из самых уникальных мостов в мире… Длина его…

Все-то знает Ясневич!

На палубе появился кинооператор Шевчик — черный берет лихо сдвинут набок, спортивная куртка нараспашку, под ней ярко-желтый свитер, кривоватые, немолодые, привыкшие к постоянному движению и ношению тяжелой аппаратуры ноги обтянуты бежевым вельветом новеньких джинсов. Но под коротенькой щетинкой усиков нет обычной улыбочки веселого, своего в доску парня, всегда готового к хлесткой шуточке или свежему анекдоту. Узенькие, с неизменным прищуром глаза Шевчика зло поблескивали, как у хорька.

— Опаздываете, Кирилл Игнатьевич! — крикнул ему Крепышин. — Мы уже в Босфоре. Вам давно пора целиться в турецкие берега. Где ваше оружие?

Шевчик с досадой махнул рукой:

— К чертям! Я здесь не турист. Я на работе. Меня посылали с четкой, программой. Политической программой! Утвержденной! — И Шевчик поднял вверх длинный худой палец, намекая, что утверждение произошло где-то там, наверху. — А этот долдон…

— Это вы о ком? — осторожно поинтересовался Крепышин.

— О капитане! — И Шевчик отважно выдержал удивленные взгляды собравшихся на палубе.

Крепышин обронил с губ веселую улыбочку и, понизив голос, наставительно сказал:

— Это вы напрасно, Кирилл Игнатьевич, так о капитане. Напрасно! Капитан на судне полномочный представитель государства. Разве не знаете? Он вас за бунт может посадить в канатный ящик.

— Куда?

— В канатный ящик. Туда на кораблях провинившихся сажают…

Шевчик взглянул на Крепышина с неподдельной тревогой, так и не почувствовав в его тоне насмешки.

— Да вы что?! Меня, Кирилла Шевчика, в этот… как его… в ящик! Да я заслуженный деятель искусства! Представитель центральной студии! Я снимал во Вьетнаме, в Анголе, в Ливане. И меня, Кирилла Шевчика, в ящик! Да знает ли ваш Бунич, кого персонально мне поручали снимать? Вот так, с двух шагов!