Над плоскими крышами вились столбики. Некоторые из крестьян у себя во дворах или на улице крепили ремнями плуги. Другие грузили на мулов упряжь. Готовились в путь, сеять на горных отрогах просо.

Завидев всадников, люди снимали шапки, смиренно кланялись. Печально перезванивались церковные колокола. Разгоняя кур на улице, всадники подъехали к церкви.

— Где тут дом старосты? — спросил Есаи у крестьянина, что неподалеку счищал комья навоза, присохшего к ногам быка.

— Вон! — испуганно шарахнулся крестьянин, махнув рукой в сторону нового двухэтажного дома.

Кони придавили распластанного на дороге новорожденного телка. Какая-то женщина, сбросив с плеча кувшин, испуганно кинулась в ближайший двор. «Беззаконие я творю», — промелькнуло в голове у Есаи.

Дом старосты огражден высокой стеною. Окрашенные в зеленый цвет ворота были открыты настежь. Два телка из дальнего конца двора невинно взирали на пришельцев. Овчарка круче характером. Она было попробовала сорваться с цепи и накинуться на всадников, но тщетно. Несколько женщин сосредоточенно крутили жернова под стеною. «Хорошее сколотил хозяйство», — зло подумал Есаи и натянул удила запыхавшегося коня.

По ступенькам сбежал сын. Размахивая руками, он радостно крикнул:

— Апер, дорогой апер!

На балконе показалась хорошенькая молодица на сносях.

Артавазд подскочил к отцу, хотел подержать стремя… Плеть со свистом обвилась вокруг его головы. С уха слетела мочка. Стоявшая на балконе женщина вскрикнула. Артавазд схватился за голову и опустился к ногам коня. Кровь хлестала фонтаном из его виска. Есаи спрыгнул сыну на спину и стал топтать его ногами…

Цатур и Семеон соскочили с коней, кинулись к взбешенному сотнику, попытались образумить его, удержать. Но тот отбросил обоих в сторону. Плеть без счету хлестала распростертого на земле Артавазда.

Кто-то повис на руке Есаи.

— Пощади, отец! — вскричала невестка и в тот же миг потеряла сознание.

Рука у Есаи ослабела. Он глянул на невестку и содрогнулся. В ногах у женщины шевелилось что-то кровавое… Как безумный, сотник поднял этот комок. Ребенок был еще теплый. На лице уже обозначился носик, размером с пшат [43] , линии еще закрытых глаз… С испугу невестка выкинула ребенка. Есаи зарычал и обрушился на землю. Он больше ничего не слышал. Не слышал ругани Цатура и Вецки Маргара, крика Семеона.

— Боже мой, сотник сошел с ума!..

Во дворе собрались соседи. Одна из старух, что крутили жернов, вырвала из объятий Есаи мертвого ребенка.

— Мальчик! Горе-то какое! — запричитала она.

Невестку унесли в дом приводить в чувство. Артавазда окропили водой, и он скоро очнулся.

От ужаса все окаменели. Во дворе уже было темно.

Скоро Есаи сидел на тахте в доме у сына и сурово глядел на него. Голова у Артавазда перевязана, нос вспух, под глазами кровоподтеки, губа разорвана.

— Кайся в своих грехах! — грозно сказал отец.

— Прости, прости! — с трудом усаживаясь на ковре, взмолился сын.

— Ты, может, не знал, не видел, что я — человек, съевший волчье сердце, — могу поджарить на огне твое сердце, собачий выкормыш? Как ты смеешь драть шкуру с рамика? Кто ты есть?

— Прости, отец, не будет больше такого!.. Клянусь могилой матери, не будет!

Есаи долго оставался безмолвным, но вот поднялся, прошел в соседнюю комнату, где старухи суетились вокруг несчастной невестки. Склонился над ней, поцеловал в лоб. Невестка заплакала. Слезы скатились и со щек Есаи.

— Ничего, родишь еще! — извиняющимся тоном сказал он и вышел. Старухи перекрестились.

— Сколько в селе дымов? — спросил Есаи у сына, снова садясь на место.

— Сто восемьдесят.

— Рамиков сколько?

— Больше половины.

— А как озимые?

— Хороши, зеленеют. Да будет глух сатана, не сглазить бы. Не дай бог, случится град.

— На заре созови народ на церковное подворье. Всех, до одного. Есть приказ от Давид-Бека.

— Никак, война?

— Поживи, узнаешь, — бросил Есаи и вышел.

В темноте не спеша побрел он в конец деревни — на кладбище, на могилу жены. Хотелось сбросить с плеч, как чоху, всю тяжесть дневного ада. До чего же страшна судьба!.. Всюду кровь…

До рассвета просидел Есаи на могиле жены: как бы заново прожил свою жизнь.

Сооруженная в конце десятого века, церковь эта похожа на чудесный храм. Надпись на дверном камне гласит, что построена она княгиней сюникской Софьей «во спасение души». В церковном дворе много старинных могил. На иных хачкарах уже едва различимы письмена, и все оттого, что крестьяне очень любят посиживать на них и, больше того, частенько насыпают соль для быков и овец, те и знай лижут камни вместе с солью.