— Да будем, будем! — радостно повторили царь и военачальники обоих народов.

С рассветом войска двинулись к Гандзаку. Шли, перемежаясь, армянские и грузинские полки. Конница следовала за ними.

Оставалось два часа пути до Гандзака, когда в открытом поле показалось азербайджанское войско, шедшее им навстречу.

На белых конях ехали престарелый Махмад Кули хан, духовный вождь азербайджанцев Алиазрат Шейх Уль Ислам, гандзакский мелик Овсеп и хорошо знакомый армянам военачальник Кялбала бек.

Когда между войсками оставалось расстояние в полет стрелы, с обеих сторон приветственно зазвучали трубы. Войска ускорили шаг и скоро встретились.

Полководцы вновь спешились. Махмад Кули хан пошел с раскрытыми объятиями навстречу грузинским и армянским полководцам.

— Добро пожаловать, дорогие братья! — воскликнул он по-азербайджански. — Пусть наши сердца и мысли будут навеки едины, как едины наши земли и наша вода, наши очаги и наш хлеб!

Он обнял царя Вахтанга, затем князя Ованес-Авана и спарапета Мхитара. Все остальные последовали его примеру. Католикос Есаи и Алиазрат Шейх Уль Ислам расцеловались.

Тем временем войска трех соседствующих народов воодушевленно повторяли:

— Будем едины! Будем едины!

Люди смешались. Иные отыскали старых знакомых.

Скоро все вместе, счастливые и взволнованные, двинулись к Гандзаку.

В долине Куры уже поселилась весна, щедро украсившая равнину своеобразной прелестью. И хотя стояла еще первая половина марта, трава уже была достаточно высока и перекатывалась волнами, а ранний ячмень начал колоситься.

Объединенное войско остановилось на поле Чолак, откуда виднелись минареты Гандзака и высокие купола церквей.

На полуострове, образованном слиянием Кошкара и Куры, появились бесчисленные шатры. В безветрии тихо реяли знамена армянских, грузинских и азербайджанских полков.

Расположились лагерями и стали ждать.

Юному Агарону все было интересно. Жил он в отцовском шатре. С утра до вечера сюда заходили грузинские и армянские князья, азербайджанские ханы. Иногда спарапет сам отправлялся навестить кого-нибудь из них. При этом часто брал с собой Агарона. И тогда сын бывал очень горд. Он уже вырос из детской рубашки и считал себя настоящим воином. При людях держался с достоинством, совсем по-взрослому. И страшно обижался, когда кто-нибудь, как мальчишке, давал ему мелкие поручения.

Едва прибыли в Чолак, снарядили гонцов в сторону Каспия сообщить царю Петру, что пятидесятитысячное объединенное войско ждет царя и его повелений.

Гонцы вернулись спустя девять дней. Они привезли письмо князя Долгорукова, командующего русским войском, расквартированным в Баку.

«Нет границ нашей радости, что все вы — армяне, грузины и азербайджанцы — объединились и стали под знамена нашего милосердного государя императора, — писал князь. — Миропомазанник божий, Его величество царь Петр скоро прибудет в Баку, и вместе с ним мы проследуем в ваш лагерь. Милостью господа вскоре будем вместе».

Письмо это тотчас перевели на три языка, размножили и прочитали в войсках.

Низко нависшее над Чолаком бесцветное небо содрогалось от воодушевленных криков пятидесяти тысяч голосов.

Есаи повел свою сотню в лагерь грузинских всадников. Зарезали баранов. Сотник выпил два полных рога вина и пошел в пляс под звуки зурны.

Лиха беда начало. Скоро в круг вошли все. А тут еще на звуки подоспела азербайджанская сотня.

— Дорогие братья! — кричал Есаи. — Наш союз ввергнет в трепет сердца османцев. Выпьем за долголетие русского царя…

— Выпьем, выпьем! — кричали с разных сторон.

— Да, да!.. Зло сгинуло. Да будет с нами добро, добро!..

Краснощекий грузин-сотник, в войлочной шапке на голове, провел мечом по большому пальцу и крикнул:

— Освятим кровью наше братство!

Есаи и азербайджанский юзбаши тоже последовали его примеру и, соединив свои пальцы, обнялись, расцеловались и воскликнули:

— Отныне и вечно мы — братья!

— Братья! Братья! — вторили воины.

Пировали все. Тащили к себе священников и мулл, просили их вновь и вновь читать письмо Долгорукова. А потом поили святых отцов вином. Те отказывались, а воины принуждали их, заливали смиренникам бороды и хохотали, держась за животы.

Военачальники смотрели и радовались братанию в войсках. Католикос Есаи шептал:

— Славься, господь, свершается заповедь мессии!

Предвечерний туман, словно венчальная фата, прозрачной легкой дымкой стелился над скалистыми берегами Босфора. Заходящее солнце, опускаясь в самое море, багровым пламенем окрашивало пенящиеся воды Золотого Рога, высокие купола стамбульских минаретов, кресты церквей. Зажатые между мрачными серыми стенами базарчики и лавчонки уже закрывались. Лишь крики муллы на том или ином минарете еще нарушали тишину.