Шрифт:
Есаи только что вернулся от грузина, тоже сотника, и, полуприкрыв глаза, подремывал, склонивши голову на скатанную бурку. Они недавно побратались и по этому случаю втайне от чужих глаз изрядно выпили. Вино играло в жилах и не давало уснуть. Перед глазами у Есаи стояли две юные одалиски, те, что были у грузина. Совсем девчушки, молоко на губах не обсохло. А как они целовали, эти чертовы дочери!.. Вся душа изныла… Грузин тайком провел их к себе — спрятал под буркой.
Поди кто узнай, что ночь сотники проведут не одни. Да простит им господь!
С берега приплелся Вецки Маргар. На голом его плече перекинуты отстиранные рубахи — своя и сотника. По пояс голый, в одних штанах — и те до колен мокрые, — он кинул рубахи на веревки, которыми были закреплены шатры, опустился на корточки и тихо подобрался к сотнику. Тревожно оглядевшись вокруг, коснулся плеча Есаи и прошептал:
— Ты спишь?
— Нет. Чего тебе? — зло буркнул сотник, недовольный тем, что оборвалось приятное видение.
— Из Тифлиса коробейники пришли. Иголки, нитки и всякую всячину продают… Говорят, что… Ну опять то же самое говорят… Вроде бы русский царь подался восвояси…
Сотник рукою, пахнущей конским потом, зажал рот Вецки Маргару.
— Язык вырву! — пригрозил он, сверкнув глазами, и посмотрел вокруг.
Никто не подслушивал. Сотник тряхнул Маргара за плечи и сказал:
— Ты, верно, пьян!
— Вынь саблю, режь мне язык, — заскрипел зубами Вецки Маргар, — только я слыхал это своими ушами. И не я один. Азербайджанцы и грузины тоже слыхали. Хотели придушить торгаша. Но он взмолился и поклялся, что весь Тифлис только о том и говорит, как Петр уехал из Дербента.
Есаи внутренне дрогнул. Не в первый раз уже слышит он об этом. У неправды нет сорокового дня [48] — сболтнули бы раз, на том и делу конец. А слух все ползет и ползет. Не иначе, что-то есть.
Густые черные брови сотника изогнулись дугой и сделались еще темнее. Раньше он не верил, считал: злые языки болтают. Но, видать, так оно и есть.
— Значит, обманул! — процедил Есаи.
Хотелось выть от злости, но нельзя, надо сдерживаться. Есаи чуть не задохнулся от боли и досады.
48
Сороковой день — день поминовения усопшего.
— Не дай бог, не дай бог! — замахал руками Вецки Маргар.
Сотник рывком поднялся, застегнул кафтан, надел оружие и пошел искать спарапета.
Проходя мимо грузинских воинов, он заметил, что и они шепчутся. Сердце будто оборвалось. Грузины примолкли.
«А ведь правда, правда!» — снова и снова с ужасом думал сотник.
Стоявший у отцовского шатра Агарон сказал, что минуту назад спарапет отправился к царю Вахтангу.
Есаи насторожился.
— Есть н-новости? — спросил он, заикаясь.
— Три всадника прискакали из Тифлиса. Один армянин, другой грузин. И еще русский. Говорят, посол великого царя.
Есаи протяжно свистнул. Так он делал в пору, когда нищенствовал, если, бывало, ему отказывали в милостыне, а порой к тому же забрасывали комьями земли и камнями.
В большом шатре Вахтанга яблоку негде было упасть. Сам царь сидел на простом, ничем не украшенном троне. Рядом восседал католикос Есаи. Все остальные — Мхитар, Махмад хан, Ованес-Аван, грузинские князья и азербайджанские военачальники — полукружием стояли рядом.
Напротив на ковре гордо вытянулся в струнку русский посол Иван Толстой — офицер из высших чинов. С ним были спутники, доставившие его в объединенный лагерь.
— Надеемся, вы к нам с добром, господин посол? — нарушил молчание Вахтанг, в упор глядя при этом в светло-голубые, полные скрытой тревоги глаза посла…
— Добро не всегда сопутствует людям, — ответил Иван Толстой.
Военачальники с беспокойством переглянулись. По лицу царя скользнула мрачная тень. Зерна четок застыли в пальцах католикоса. В шатре воцарилась гробовая тишина, и только не по-мужски писклявый голос посла нарушил молчание.
— Господь бог дарует нам терпение. С терпением мы и живем под кровом всевышнего, — сказал посол. — Я имею передать вам приказ нашего государя императора, чтобы вы, господа, немедленно вступили в переговоры с персидским шахом Тахмазом. Хотя между Россией и Персией издавна поддерживаются добрые отношения, русские подданные тем не менее не раз подвергались преследованиям подвластных шаху горских племен. В Шемахе, например, горцы убили русских купцов, разграбили их имущество, деньги забрали. На несколько миллионов убытку нанесли.