День начался с драки.

Только мы с Чко вошли во двор школы, Асатур подошел к нам и прямо заявил:

— Дядя сказал — часы ворованные.

— Что? — возмущенно сверкнул глазами Чко.

— Воров…

Асатур не закончил.

— Сам ты вор! — зарычал Чко.

Вскоре Асатур уже лежал на земле, а я и Чко, как бойцовые петухи, стояли в тесном окружении школьников. Но эта победа не радовала нас. Всем уже было известно о часах.

— Воры, воры! — кричали ребята со всех сторон, пока их не разогнали старшие.

Я и Чко не пошли в класс, выскочили на улицу и удрали, даже не отряхнув пыль со штанов и побросав на «поле боя» книжки и тетради.

Домой я не пошел.

Но к обеду, когда голод стал просто невыносим, ноги сами понесли меня к дому.

Я осторожно заглянул в ворота и, к великому ужасу, увидел, что весь двор уже в сборе, под тутовым деревом. Я собрался улизнуть, но Погос заметил меня и за руку втащил во двор. И тут я заплакал. А товарищ Сурен строго приказал:

— Ну, рассказывай.

— Ты что же это натворил! — закричал отец и впервые в жизни ударил меня.

— Погоди, — сказал Газар, хватая его за руку.

А тикин Грануш ядовито улыбнулась:

— Яблочко от яблони недалеко падает — чего вы ждали от сына башмачника?

Ее слова хлестнули меня, как кнутом. Злость придала мне сил, слезы разом высохли, и, когда товарищ Сурен резко осадил тикин Грануш и та, переваливаясь, как утка, с ворчанием удалилась, я взахлеб стал выкладывать все, как было.

Жители двора по-разному отнеслись к моему рассказу. Но меня обрадовало, что мне поверили.

Во всей этой истории Србун заинтересовало только одно:

— Верно, золотые были? — спросила она с блеском в глазах.

Я кивнул:

— Ага.

Погос считал, что зря мы боялись: просто надо было сразу же отнести часы в милицию. И товарищ Сурен был того же мнения.

Отец молчал; наверно, про себя раскаивался, что ударил меня.

Газар облегченно вздохнул:

— Фу ты, гора с плеч свалилась!

Эрикназ подняла глаза на рапаэловские окна и с ненавистью сказала:

— Чтоб тебе провалиться! — и тихо заплакала.

Глядя на нее, заплакала и Мариам-баджи.

А моя мать и Каринэ улыбались. Каринэ только что вернулась со своей текстильной фабрики и не успела еще снять красную косынку с головы. Мать погнала меня домой, накормила и после обеда, хотя у нас и не было гостей, достала из стенного шкафа тыквенное варенье…

Вечером зашел к нам вожатый товарищ Аршо позвать нас с отцом в школу.

Мы пошли. Во дворе к нам присоединился товарищ Сурен.

Когда мы вошли в кабинет заведующего школой, все были в сборе: товарищ Смбатян, товарищ Шахнабатян, товарищ Папаян, другие учителя, Асатур с фонарем под глазом, Чко, съежившийся в углу, его отец, который, завидев моего отца, безнадежно покачал головой, и еще много разных людей. Были тут и Газет-Маркар и даже наш сторож Багдасар, единственный, казалось, человек, участливо смотревший на меня и на моего растерянного отца.

Едва мы вошли, товарищ Шахнабатян торжественно выступила вперед и начала:

— Известно ли вам, товарищ Данелян, известно ли вам, что ваш сын мерзавец?

Отец, не ожидавший такого выпада, попятился к двери.

— Погодите, товарищ Шахнабатян, — сказал заведующий школой и, обращаясь к отцу, добавил вежливо: — Подойдите, пожалуйста.

Отец прошел вперед. Мой взгляд упал на его худые плечи, и я заметил, что он совсем сгорбился.

— Товарищ Данелян, — предлагая отцу стул, обратился к нему Смбатян, — на вашего сына Рачика и без того было много жалоб, а сегодняшний случай вам, наверно, известен.

— Да, знаю, — вздохнул отец.

— Не волнуйтесь. Мы хотим узнать обо всем подробно, поэтому и побеспокоили вас. — Он повернулся к собравшимся: — А теперь прошу выступать по очереди. Говорите, товарищ Джанполадян.

Встал Газет-Маркар, откашлялся, поднес руку к коротко подстриженной бородке и начал:

— Как я уже сообщил, я имею честь быть в нашем квартале продавцом газет и часовщиком одновременно. Мал наш город, и я должен заметить, что дело не только в этом, тут еще встает вопрос о культуре. Я об этом часто беседую с парикмахером товарищем Симоном и с товарищем Арутиком, который, как вам известно, содержит маленький кабачок. Я всегда повторял и буду повторять: часы — это культура. И, к глубочайшему моему сожалению, я должен признаться, что у нас отсутствует эта культура или, если угодно, мало распространена.