Он вытирает подолом рубахи пышущее лицо.

На тощих деревянных ногах посредине улицы, как нищий, стоит высокий рукомойник. Сметана подымает крышку и заглядывает в цинковый ящик. Воды нет.

Ладно.

Он заправляет рубаху в штаны. На горящем темно-розовом лице лазурно сияют глаза, опушенные серыми ресницами. Он глубоко и жадно дышит. Ему кажется, что он выдыхает из ноздрей пламя.

В бараке - никого.

Он быстро идет по участку.

В бригаде семнадцать человек, не считая моториста. (Интересно, сколько было в харьковской бригаде?) Из них: три комсомольца, один кандидат партии Ищенко, остальные - беспартийные, все - молодежь...

Прежде всего найти комсомольцев - Олю Трегубову и Нефедова.

Участок огромен.

Время сжато. Оно летит. Оно стесняет. Из него надо вырваться, выпрыгнуть. Его надо опередить.

Сметана почти бежит.

Тесовый и толевый мир участка резко поворачивается вокруг Сметаны. Он весь в движении, весь в углах и пролетах.

Сметана видит:

Угол - пролет - турник - рукомойник - мусорный ящик, - и над ним жгучий столб мух.

И в обратном порядке:

Мухи - ящик - рукомойник - турник - пролет - угол.

С телефонных столбов во все четыре стороны света палят пищали черных раструбов. Радиорупоры гремят роялем. Бьют изо всех сил, как по наковальне, аккордами Гуно, коваными кусками "Фауста".

От столба к столбу, от рупора к рупору Сметану перехватывала и вела вперед напористая буря музыки.

Он добежал до почты.

За почтой, в бараке N 104, репетировала группа самодеятельного молодежного театра малых форм - "Темпы".

Барак дрожал.

Босоногие дети лезли, карабкались на стены, подставляли кирпичи и ящики, заглядывали внутрь. Окна были открыты, но занавешены. Ветер вырывал наружу занавески, крутил, надувал, распахивал.

Внутри топали ноги, пыхтела басовая одышка баянов, по сияющему потолку летали тени, отрывисто кричали хором, пели.

Сметана рванул дверь. Она была заперта.

Он постучал.

Его изнутри послали к чертовой матери. Он забарабанил кулаком по филенке. Дверь с треском и звоном распахнулась.

На пороге стоял парень с красным наклеенным носом, в рыжем вихрастом парике, в жилетке поверх малиновой рубахи.

Он двинул Сметану балалайкой в грудь, заскрипел зубами и рыдающим истошным голосом закричал:

– Ну, нет никакого покою! Никакого покою нету! И лезут, и лезут, и лезут! Ну чего вы лезете! Ну чего вы тут не видели? Чего ты тут забыл? Ты ж видишь - люди, занятые общественно полезным и нужным делом, а им мешают, срывают репетиции. И лезут, и лезут, и лезут...

Он вдруг дико сверкнул глазами и поднял над огненной головой балалайку.

– А то, истинный бог, я буду просто всех подряд бить по зубам! Истинный бог, подряд балалайкой по зубам!

– Ша, - сказал Сметана миролюбиво.

Он так широко и так дружественно улыбнулся, что У него двинулись вишнево-красные уши.

– Ша, хозяин! Не кирпичись! Значит, нужно. Олька здесь?

– Какая Олька?
– рыдающим, нудным голосом пропел парень.

– Ольга Трегубова. Из ищенковской бригады.

Не дожидаясь ответа, Сметана шмыгнул в помещение.

– Олька!

Парень в жилетке плюнул и с таким остервенением захлопнул дверь, что в сенях с кипятильника загремела кружка.

Он шарахнул задвижку...

Но в тот же миг набежал Сметана и шарахнул задвижку назад.

Дверь распахнулась.

С улицы в сени ворвался вихрь. Закрутилась пыль. Сквозняк произвел опустошение. Полетел сорванный с головы парик.

Вздулось праздничное платье Трегубовой.

– Куда? Трегубова, куда?
– завопил парень, ловя парик.

Под рыжим париком оказалась черная щетинистая голова.

– Я тебе запрещаю!.. В порядке групповой дисциплины... За срыв репетиции! Общественное наплевательство!..

Он заговорился, заврался.

Трегубова и Сметана вышли на улицу и проворно свернули за угол.

Тут был барак почты.

Лежало бревно.

Они сели. Он стал объяснять дело. Трегубова слушала со вниманием.

Понять было нетрудно, и она поняла все с двух слов.

Все же она старательно морщила маленький, круглый, открытый лобик.

Все было маленьким на ее широком, большом, простецком лице. Крошечный носик, крошечный подбородок, ротик, щечки. И все это тесно группировалось, как розовая кукольная посуда, возле небольших твердых голубых глаз, сильно навыкате. Так что со всех сторон вокруг оставались еще как бы широкие поля лица.