Она всегда была в состоянии крайнего возбуждения.

Только что она страшно волновалась на репетиции. Она обожала театр. С ее лица еще не сошел румянец игры.

Она репетировала роль бойкой деревенской девушки, приехавшей на новостройку и наводящей порядок в грязном, запущенном бараке. Это была санитарно-бытовая агитка.

Она носилась по сцене с мокрым веником, брызгала на пьяницу и лентяя, пела куплеты про клопов, танцевала. Ее глаза сверкали во все стороны отчаянно, лукаво и даже кокетливо.

Но это волнение быстро прошло и теперь уступило место волнению другому, сосредоточенному и деловому.

Сметана вытащил из кармана записную книжку. Тут был список беспартийных ребят бригады.

Она обхватила большими грубыми руками плечо Сметаны и, деловито дыша, читала глазами фамилии.

Они обсуждали производственные и бытовые качества каждого в отдельности и всех вместе.

Дело не шуточное.

Ошибиться было нельзя.

XV

Один за другим встали по списку, как на перекличке, перед Сметаной и Трегубовой беспартийные ребята бригады.

Их было четырнадцать. Четырнадцать молодых и разных.

Были среди них новички, совсем еще "серые" - всего месяц как завербованные из деревни.

Были "старики" - шестимесячники, проработавшие на строительстве зиму.

Были "средние" - с двухмесячным, трехмесячным производственным стажем.

Иные из них еще тосковали, томились, глядели назад. Иные понемногу привыкли, обтесались. Иные работали с азартом и страстью, забыв все на свете.

Но и те, что еще тосковали по дому, пели по ночам полевые деревенские песни, копили деньги и вещи, собирались назад; и те, для кого бригада уже становилась семьей; и те, кто, как легендарный поход, вспоминали теперь пережитую зиму, лютую уральскую зиму в степи с сорокаградусными буранами, с двадцатичетырехчасовой бессменной работой, кто, как бойцы, вспоминали прежние свои сражения, отмороженными пальцами гордились, как почетными ранами, и с каждой смены возвращались в барак, как со штурма, для кого строительство было - фронт, бригада - взвод, Ищенко - командир, барак резерв, котлован - окоп, бетономешалка - гаубица, - все они - и те, и другие, и третьи - были товарищи, братья и сверстники.

Время летело сквозь них. Они менялись во времени, как в походе.

Новобранцы становились бойцами, бойцы - героями, герои - вожаками.

Сметана и Трегубова сидели, склонив головы над списком.

Между тем множество людей шло туда и назад по лесенке почты.

Почта - это тот же барак.

Визжала на блоке и хлопала фанерная, дочерна захватанная руками дверь. Вверх и вниз шли люди с письмами, посылками, газетами.

Они распечатывали письма на ходу. Читали их, остановившись где попало. Они сдирали с посылок холст, присев на землю у дощатой стены и упершись затылком в доски.

Мужик в кожухе стоял на четвереньках, припав бородатым лицом к сухой земле, будто клал земной поклон.

Почта битком набита. Негде марку приклеить.

Он положил перед собой на землю письмо и прилизывал марку почти лежа.

Шли костромские, степенные, с тонко раздутыми ноздрями, шли казанские татары, шли кавказцы: грузины, чеченцы; шли башкиры, шли немцы, москвичи, питерцы в пиджаках и косоворотках, шли украинцы, евреи, белорусы...

В полугрузовичок-двухтонку кидали пачки писем. Торопились к почтовому поезду.

Пачки летели одна за другой. Иногда лопался шпагат. Письма разлетались. Их сгребали в кучу, грузили навалом.

Десятки тысяч писем.

Десятки тысяч кривых лиловых адресов рябили в глазах корявыми своими прописями, ошибками, путаницей районов, областей, сельсоветов, колхозов, городов, почтовых отделений, полустанков, имен, прозвищ, фамилий...

Серые самодельные, в синюю и красную клетку, белые, графленные в линейку, косые, из газетной бумаги, коричневые, грубо залепленные мякишем сыпались конверты в полугрузовичок.

Нефедов давно стоял возле Сметаны и Трегубовой.

Прямо со второго строительного участка, из вагона "Комсомольской правды", он побежал в барак за Сметаной. По дороге встретил Ищенко. Бригадир навел его на след.

Нефедов стоял тихий и долговязый, обхватив рукой телефонный столб. Тень его падала на список.

Он слушал Сметану и смотрел на летящие в грузовичок письма.

Они все сыпались, сыпались.

И ему представилось, как они поедут, зарябят эти письма по всему Союзу.

Блуждают, возвращаются, едут, не находят и едут дальше, мелькая, морося мелкой метелью, ползут по проводам. А провода играют, как фортепьяно, звонко и сильно гремят, гремят - будто по туго настроенной проволоке бегут подкованные подборы.

Бегут, бегут, а потом остановятся как вкопанные - стоп! Да вдруг все вместе как ударят в струны! И снова разбегутся в разные стороны - кто куда, и

звенят и гремят изо всех сил, как по наковальне, аккорды Гуно коваными кусками марша из "Фауста".