— Мне в это очень трудно поверить, — проговорил наконец Мик.

— Все, что я читал у Джойса, — сказал Крабб, — представлялось мне очень утонченным и поэтичным. Его «Портрет художника», например. С таким человеком я бы уж точно желал познакомиться. Доктор Крюитт, если он все еще жив, где же он?

Доктор Крюитт произвел смутное движение головою.

— Истории целиком я никогда не слышал, — сказал он. — Был какой-то скандал, кажется. Армейский, амурный или же аморальный — не ведаю. Из Франции его выслали немцы, это уж точно, и, очевидно, на восток ему подаваться было некуда. Мог поначалу отправиться в Испанию или же в Англию — при содействии французского Сопротивления. Так или иначе, он через полгода после своей якобы смерти оказался в Англии, под другим именем.

— Пусть и так, но это же довольно давно было. Откуда вам известно, что он еще жив?

— Я знаю человека, который с ним разговаривал всего несколько месяцев назад. Вести о его подлинной смерти нынче ни исказить было б, ни замолчать.

Мик от сказанного премного взбудоражился, а доктор Крюитт добавил:

— Но какая разница? Это его личное дело, и он в любом случае больше не пишет.

— Да, но где же он?

— Может, в Соединенных Штатах? — спросил Крабб. — Там с ним точно обходились бы хорошо, вероятно, дали бы кафедру в каком-нибудь университете.

— Нет, он не в Штатах, — ответил доктор. — То, что он все еще жив, вряд ли тайна, однако… скажем так… его действительное местонахождение — дело конфиденциальное. Считаю, что известный публичный человек имеет право на частную жизнь, если сам того желает, в особенности если у него есть веская причина эту частную жизнь вести.

Подобная напыщенная манера вещания раздосадовала Мика. Вполне возможно, цель доктора — подразнить. Если Джойс покинул континентальную Европу и не отправился в Америку, он точно в Британии, Ирландии или на острове Мэн. Континенты Азии и Африки для такого человека оказались бы немыслимой средой обитания. А остров Мэн слишком мал, чтобы искать на нем укрытия и анонимности. Казалось вполне ясным, что доктор Крюитт знает место прибежища и, вероятно, тешит чувство собственной важности, упорствуя в своей непреклонности. «Конфиденциальное дело», значит? Мальчишество да и только если говорить о докторе. Все понимали, что его жеманные отговорки никогда не мешали ему лезть в личные дела других людей. Мик счел прямое нападение самым подходящим образом действий.

— Ну-ну, доктор Крюитт, — сказал он как можно суровее, — мне не кажется, что разумно утаивать какие бы то ни было сведения о Джойсе от таких, как я. Вам известно, что я высоко ценю этого человека и поучаствовал бы в его благополучии любыми возможными способами. Более того, знай я, где он живет — или скрывается, если угодно, — я бы совершенно уважил его желание оставаться в неизвестности и скрытности. Я бы последним на белом свете предал эти сведения общественной огласке.

Доктор выдал себя малозаметной гримасой, которую стремительно скрыл, глотнув из стакана.

— Дружище, — сказал он, — вы прекрасно знаете, что тут дело не в моем к вам недоверии. Я всего лишь имел в виду, что любые сведения, которые я получил, мне выдали «под розой»{87}, строго конфиденциально. Понимаете? Ах, позже поговорим об этом еще.

— Превосходно, — кратко отозвался Мик. — Как пожелаете.

Он не сомневался, чтo имел в виду доктор: он предпочел не говорить ничего в присутствии Немо Крабба, все еще сравнительно чужого ему человека.

— Крабб, — задорно сказал Мик, — удалось ли вам хоть немного примириться с утомительным процессом становления врачом?

Рот у Крабба перекосило.

— Нив малейшей степени, — ответил он. — Насколько я могу судить, мы, студенты наших дней, изнурительно учимся ради документа, удостоверяющего, что мы отстали от жизни. Революционные подвижки в диагностике, лечении и фармакологии происходят ныне каждые несколько месяцев. Какое-нибудь чудо-снадобье в одночасье делает десятки известных препаратов устаревшими. Вспомним пенициллин и вообще антибиотики.

Да, вполне разумный довод, подумал Мик. Уместно ли будет распространяться здесь о велосипедозе сержанта Фоттрелла? Вряд ли.

— Когда Флеминг{88} случайно получил то, что в 1928 году назвал пенициллином, — вставил доктор Крюитт, — он ничего не изобрел и нового не открыл. В бытность мою отроком в графстве Карлоу я частенько наблюдал, как батраки лечат нарывы у себя на загривках привязыванием гниющего коровьего навоза к пораженному месту, обычно посредством грязного платка. Этот навоз спокойненько изничтожал стафилококков.

У самого Мика тоже, кажется, было некое подобное воспоминание.

— Ну, Флеминг получил Нобелевскую премию, — сказал он. — За что?

— То, что у него вышло, — чистая лабораторная случайность, — отозвался доктор, — но он заслужил большой похвалы за точное наблюдение и научную запись его.

— Но введение пенициллина, — возразил Мик, — стало подлинным переворотом в лечении множества недугов.

— Мне в свое время несколько раз вкатили хорошенько этого дела, — сказал Крабб.