Не ожидая, пока он остановится, с паровоза спрыгнули два донских казака. Один из них в черной бурке. Прошли на станцию.

Федор Иванович отыскал вагон с тормозной площадкой и взобрался туда. Из кожуха хриплый голос кондуктора спросил:

— До Ромодана?

— Да, думаю.

— Иди, брат, пешком, скорее будешь, — без всякой иронии сказал кондуктор. И немного спустя пояснил: — Потекли трубы, заливает топку. А они, бешеные, наганами под нос машинисту тычут.

— Кто это «они»? — не понял Федор Иванович.

— Донцы. Это ж для них порожняк. Вся их дивизия из округи снимается. Ох, и народ!

Его явно угнетало молчание. Но Бондаренко, занятый своими мыслями, не поддержал разговора. Кондуктор, вынув кисет, закурил и проговорил после паузы:

— Вчера вот в Полтаве похоронили одного. Машиниста. Кумом мне доводился. На моих глазах и зарубили.

— Кто? Где?

— В Ясиноватой. Юнкера и эти ж — донцы, калединцы.

Мимо вагона от станции к голове поезда быстро прошли донцы.

Раздался свисток кондуктора. Поезд тронулся. Насилу-насилу. И так весь перегон полз по-черепашьи. Уже совсем рассвело, когда наконец прибыли в Ромодан.

Все колеи забиты занесенными снегом составами — порожняками, военными эшелонами с двуколками, походными кухнями, тюками прессованного сена. Нечего было и думать в таком заторе самому отыскать вагоны славгородских саперов. Нужно идти на станцию. Бондаренко уже собрался подлезть под вагон стоявшего рядом эшелона, как вдруг внимание его привлекли шум и возня впереди состава, с которым он только что прибыл. Бондаренко поспешил туда. Но когда подошел, эпизод уже приближался к развязке. Весь тендер паровоза был облеплен солдатами, один из донцов — офицер с оторванными погонами — стоял в стороне и ладонью вытирал окровавленное лицо (тут же чернела его бурка, втоптанная в снег), а бородатый великан в рыжем кожушке держал в руке клинок и грозил офицеру пальцем:

— Ты смотри мне! А то я тоже горячий! Хоть и с севера, петроградец. Да и рука у меня, видишь, тяжелая! Такая профессия — молотобоец! Ты легче на поворотах! — Потом нырнул под буфера. Немного погодя крикнул: — Готово! Давай!

Черный, как негр, машинист, высунувшись из будки паровоза, хрипло кричал что-то про котел, про депо. Но на него никто не обращал внимания. Бондаренко сказал:

— Далеко, хлопцы, не заедете с этим паровозом. Один перегон два часа ехали.

— А ты, дядя, проходи себе, — измерив взглядом непрошеного советчика, сказал великан. — Нам далеко и не нужно.

— Нам бы из этого Ромодана только выбраться, будь он неладен! — добавил другой. И, повернувшись к паровозу, бодро крикнул: — Крути, Гаврило!

Рявкнул гудок. Машинист кинулся к рычагам. И паровоз, облепленный солдатами, издавая пронзительные гудки, тронулся к стрелкам. Остальные солдаты стали пробираться под вагонами и потом повалили напрямик через колеи, — очевидно, к своей стоянке. За ними и пошел Федор Иванович.

Так и добрался до саперов. В тупике стояло с десяток вагонов, занесенных снегом. Из некоторых вился дымок. Возле вагонов возились солдаты: пилили шпалы на дрова, кое-кто умывался снегом. Несколько человек с котелками — по полдесятка в каждой руке — собрались, должно быть, за водой для чая.

— Далеко не заходите, — сказал им бородач в рыжем кожушке. — Поедем сейчас.

Бондаренко спросил у солдат, как ему найти Кузнецова.

Бородач оглянулся.

— Кому там Кузнецова? О, да ты, дядя, как банный лист прилип к нам.

— Сразу видно, что после бани, — сказал Бондаренко. — Ну, с легким паром тогда!

Он назвал себя. И, не дав и слова сказать удивленному и обрадованному солдату, продолжал:

— Прослышал о ваших подвигах еще в дороге, вот и решил проведать. Где Кузнецов?

— А Кузнецова нет. В Славгороде остался. Вам теперь к командиру батальона надо.

Он подвел Бондаренко к одному из вагонов и открыл дверь.

В первое мгновение Федор Иванович ничего не мог разглядеть из-за густого дыма, валившего из печурки, на скорую руку, видно, уж самими саперами сложенной из кирпича и кусков жести. Потом, когда дым вытянуло в открытые двери, увидел на полу спавших вповалку солдат. Возле печурки сидел командир батальона, прапорщик Лузгин, и что-то писал в блокноте на колене. Узнав Бондаренко, он очень обрадовался, подставил ему какой-то чурбан, чтобы Сесть, и вынул кисет.

— Ты что, товарищ Лузгин, на досуге решил за мемуары взяться? — первым нарушил молчание Бондаренко. — Пиши, пиши. Есть о чем.

— Ох, и влипли мы, Федор Иванович! — вздохнул Лузгин. — Сижу вот телеграмму сочиняю.

— Куда?

— Прямо в штаб военного округа, в Москву. Объясняю, в чем дело, и прошу указать пункт для дислокации батальона.

— А где Кузнецов?

Лузгин рассказал, что вчера вечером Кузнецов с Мирославой Супрун пошли на патронный завод на партийное собрание.