— А за что же гнать из хаты?

— За то, что свинья. Если уж сам не мог прийти — так схватило меня, голову не мог поднять с подушки, — соврал он, не моргнув глазом, — так мог бы хоть с Марийкой поклон передать.

— Вон ты о чем!

— А о чем же вы думали? — насторожился Грицько.

— Садись. Обедайте уж, — уклонилась Катря от дальнейшего разговора, хотя ей это и нелегко было.

С тех пор как Грицько зашел в хату, именно такого момента и ждала она, чтобы без лишних слов, напрямик спросить его — правду ли рассказывал о нем Павло или напутал чего. Она должна знать наверняка, как вести себя с ним. И выяснить это необходимо было как можно скорее — ведь каждую минуту могла проснуться Орися. А подвергать ее еще такому испытанию, как встреча с Грицьком, никак было нельзя. Но, хорошо понимая все это, она все еще не могла решиться на откровенный разговор. Не раз принималась корить себя за нерешительность, не раз и слова нужные находила, а заговорить не могла. Всякий раз если не то, так другое мешало ей. Больше всего ее удерживала боязнь — как бы этими расспросами не раскрыть перед Грицьком семейную тайну: горе Ориси, которое причинил он своим обманом (пусть не думает, что на нем свет клином сошелся!). Мешало и присутствие в хате Кирилка. Те двое еще малы, ничего не поймут. А выпроводить Кирилка из хаты — язык не поворачивается. Да еще именно сейчас, когда хлопец разулся, разделся и сидел на лежанке с твердым намерением не оставлять своей позиции, очень выгодной для наблюдения за всеми подробностями этого долгожданного счастливого семейного события. Ну, да и это не причина. Можно было бы дело для Кирилка придумать, чтобы не так обидно было хлопцу, — послать хотя бы на розыски отца… Даже такие мелочи уже продумывала Катря. Оставалось только разжать губы. Но простая человеческая гордость восставала в ней, не позволяя первой начать разговор. И снова ждала подходящего момента. И дождалась, называется! Случись это немного раньше, а не сейчас, когда уж пригласила к столу… А теперь придется ждать конца обеда. Только этим и было полно ее сердце — нетерпеливым ожиданием. А они оба, как нарочно, хоть и голодны были — ведь прямо из лесу, — а ели не спеша и тихо, чтобы не разбудить Орисю, разговаривали. Наконец с обедом покончили.

Убирая со стола — хлопцы уже курили возле печки, — Катря неожиданно для себя самой вдруг сказала:

— Заходил Павло.

Оба посмотрели на нее. Артем — с удивлением, Грицько напряженно. Артем ждал, что мать скажет дальше. Но она молчала.

— А чего ему?

— Заходил прощаться. Да и дело было. — И, опасаясь, как бы Артем не перебил ее расспросами, поспешила добавить: — О тебе, Грицько, интересную весть принес.

— Обо мне? — удивился Грицько и, уже догадываясь, о чем речь, все же заставил себя вымолвить: — Какую же весть?

— Я вот и думаю: зачем ты пришел? Аль на свадьбу звать? С той своей, городской!

Грицько сидел ошеломленный. Потом жадно несколько раз подряд глубоко затянулся цигаркой и тяжело выдохнул вместе с дымом:

— Какой подлюга! — Он бросил окурок, порывисто поднялся на ноги и, подойдя к Катре, взволнованно спросил: — Скажите: это он вам одной говорил или при Орисе?

— А тебе что до этого? — холодно посмотрела ему в глаза Катря, поняв все по выражению его лица. — Хотел бы играть в жмурки и дальше?

— Какие там жмурки! За кого вы меня принимаете?! Вот и Артем живой свидетель! — горячо говорил Грицько. — Клянусь вам! Но я сам должен рассказать Орисе обо всем.

— До твоих ли рассказов ей сейчас? Иди себе с богом.

— А может быть, мама, — вмешался Артем и, досадуя на себя, глубоко затянулся цигаркой, — может, пускай они уж сами… или договорятся, или — наоборот, раз и навсегда. Любовь — это такое чувство…

— Да, сынок. Это такое чувство… Три дня назад оставляла Орисю… — И вовремя остановилась: не говорить же при Грицьке, как за эти три дня извелась девушка. — Да что бы я за мать была, ежели б разрешила ее сейчас волновать! Хворую такую. — И снова настойчиво Грицьку: — Иди себе, парень. Так будет лучше. Ни ты нам не должен ничего, ни мы тебе.

Грицько подошел и снял шинель с крючка. Стал одеваться.

Кирилко хотя и не все слышал, и из того, что слышал, не все понял, но увидел, к чему идет. И чтобы предупредить такую нелепицу (сидеть в хате и не увидеться с Орисей! Да что же она скажет, как проснется!), он не долго думая соскочил с лежанки и, подбежав к Орисе, стал тормошить ее за плечо.

— Орися, Орися! Да проснись же!

Когда Катря обратила внимание, было уже поздно: разбуженная Кирилком, Орися сидела на постели и удивленно озиралась затуманенными со сна глазами. Остановила взгляд на Грицьке. Сердце замерло, она и дыхание затаила, чтобы не развеялось радостное видение.

— Здравствуй, Орися! — нерешительно сказал Грицько и направился через хату к ней.

Но пока эти несколько шагов сделал, Орися совсем проснулась. И все вспомнила. Почти со страхом откинулась к стене и руки вытянула, как бы защищаясь:

— Не подходи!

— Орися! Да я все тебе расскажу. Всю чистую правду.

— Знаю я всю правду.

— Вранью поверила! — не моргнув глазом, возразил, правда, не очень уверенно, Грицько, но, заметив, как при этих словах изменилась в лице Орися: в радостном удивлении изломались брови, и глаза прояснились, — продолжал уже более уверенно: — А вот я не поверил, как видишь. Хоть Павло и плел мне о тебе всякие небылицы.

— Обо мне? Какие небылицы?

— Всякие. И о том, что дегтем ворота вымазала жена Пожитько.

— Да разве только нам! — вмешалась мать. — Ведь она сумасшедшая. Троим сразу.

— Теперь я знаю. Но Павло не говорил, что троим сразу. Про одну Орисю твердил. Ну, а теперь Орисе про меня наплел всякой всячины.

Мать неуверенно пожала плечами.

— Да каким же человеком надо быть, чтобы таких страстей наговорить! И для чего это ему понадобилось?!

— Видать, есть для чего!

— Не верится что-то. Да неужто он такой бессовестный?!

— Ой, мама! — недовольным тоном остановила мать Орися, сама уже безоговорочно поверив Грицьку. — Ну какая вы, право, мама… «Неужто такой бессовестный»! Да поискать такого! Вы ничего не знаете. А хитрый и подлый какой! Вы думаете, и про Артема говорил, предупреждая, с чистым сердцем? Я уж его раскусила. Кирилко! — попросила племянника, — Подай мне книжку, вон на столе.

Кирилка охотно принес книгу, отдал и ждал — что будет? Орися вынула из книги пухлое письмо и хотела порвать, но не смогла.