— Стой! Пароль! — раздалось впереди.

— «Прут»! — крикнул Стоколос.

— «Застава пять»! — послышалось в ответ.

— Свои, свои, — понизил голос Стоколос.

Пароль спрашивал сам командир артдивизиона капитан Заруба. Не усидел в землянке, пришел на передовую, чтобы встретить разведчиков.

— Ну как, разжились чем-нибудь? — спросил капитан.

— Два бычка и на всякий случай один подсвинок, — улыбнулся Андрей.

— Точно. С ярмарки вернулись не с пустыми руками, — подал голос Терентий Живица. — Идите сюда и заберите лейтенанта, а то у нас уже сил нет тащить его.

Терентий развязал пленного, вытащил из его рта кляп.

— Дыши теперь и ртом.

— Спасибо, — ответил по-русски лейтенант и усмехнулся. — Что? Здорово я тебя… Как это по-вашему?

— Врезал, — машинально подсказал Живица и погладил пальцами опухшую скулу. Вдруг растерянно заморгал, удивленно воскликнул: — Ты смотри! Еще и по-нашему маракует.

— Немного понимай, — кивнул пленный.

— Так, может, ты хорошим, разговорчивым «языком» будешь для командира дивизии? — Живица окинул взглядом стройную, плотную фигуру лейтенанта, еще раз погладил пальцами свою опухшую скулу. — Если ты, Ганс или Фриц, против Гитлера, то зачем же так сильно ударил меня?

— Я не Фриц и не Ганс. Я Клаус Дилинг. Я оборонялся, геноссе Терентий! — ответил пленный.

— А мое имя откуда знаешь?

— Ваш старшина хорошо говорит.

— Ну и дела, — покачал сокрушенно головой Живица.

Когда пленных увели, к Колотухе подошел Волков, сказал виновато:

— Я потерял шапку…

Старшина, хотя и был в хорошем настроении, все же отчитал Василя:

— Меньше бы форсил! Не надо было носить шапку набекрень. Походишь теперь и в бескозырке. Ты забыл, что начхоз дивизии — человек скупой, вряд ли выдаст новую…

На пороге землянки появилась фигура капитана Зарубы. Максим Колотуха спрыгнул с нар, крикнул:

— Встать! Смирно!

Он вскинул правую руку, чтобы козырнуть, но вспомнил, что без головного убора, смутился, опустил руку.

Живица, Стоколос и Волков, продирая глаза, быстро слезли с нар, застыли по команде «смирно».

— Товарищ капитан, бойцы отдыхают! — доложил Колотуха.

— Вольно, — кивнул Заруба. — Можно было и не поднимать… Пусть бы отдыхали…

— А я что говорил, — недовольно буркнул Живица, обращаясь к Стоколосу. — Этот Колотуха служака неисправимый.

Заруба положил каску на стол, сбитый из ящиков от снарядов, как и всюду на передовой, сказал веселым голосом:

— Вам всем от полковника Сильченко благодарность. Двое из «языков» только вчера прибыли из Макаровки, что находится северо-западнее Киева. Третий — на днях из Франции. Это означает, что немцы стягивают сюда силы из Западной Европы.

— А как там Клаус Дилинг? — спросил Живица.

— Ценный «язык». Даже больше чем «язык», — загадочно ответил капитан.

— Может, коммунист? Если так, что же он меня… Нет, тут что-то не то… Это он прикидывается своим…

— А те двое? — поинтересовался Волков.

— Сто пятый полк, семьдесят вторая пехотная дивизия. Один из них, наверно, собирается стать писателем, дневник ведет, — пошутил Заруба и, достав блокнот, продолжил: — Я кое-что переписал: «Третьего, девятого, сорок третьего. Каждый день воздушные налеты русских. А ночью партизаны. Ночью подорван железнодорожный путь на Мироновку. Вся земля заражена партизанами. Рота разбита. Погибли мои последние друзья — Генрих и Фриц. Положение отчаянное…»

— Мнут им наши бока! — воскликнул Живица.

— Мнут, — улыбнулся Заруба и стал читать дальше: — «Нам выдали фуражки с наушниками. Неужели будем зимовать на Днепре?..»

— Ага! — хитровато прищурил глаза Колотуха. — Эти наушники существенное доказательство, как на судебном заседании. Немцы собираются топить свои печки в землянках и зимой.

— Ваши рассуждения, товарищ старшина, не лишены основания, — кивнул Заруба.

Капитан Петр Заруба обращался ко всем младшим командирам и рядовым на «вы», исключением был лишь Андрей Стоколос, которого мать Петра после трагедии на Пеле в январе сорок второго года считала как бы своим сыном. Она все время вспоминала о нем в письмах. И в только что полученном капитаном Зарубой письме, которое передал ему вместе с газетами дивизионный почтальон, как всегда, спрашивала о нем.

Стоколос просматривал газеты и не вмешивался в разговор.

— О! — вдруг воскликнул он. — Пишет мой знакомый корреспондент Филипп Миронец. Вот послушайте.