Подвыпивший Толстоухов, чувствуя себя центром внимания, разошелся вовсю, не давал никому слова сказать, хвастался какими-то подвигами, стучал по столу, грозил стереть в порошок всех большевиков и коммунистов вместе с их женами и домочадцами.

— Где местные большевички? — потрясая кулаком, вопрошал он. — Немедля доставить сюда! Всех!..

Вислогубый не сводил с офицера осоловело-восторженных глаз.

— Мы сами собирались их прикончить, да улизнули, сволочи. — Он выразительно посмотрел на Шарапова.

— От вас улизнули, а от меня не смогут! — хорохорился Толстоухов. — Давайте сюда красных жен. Которые молодые, пойдут солдатам, а старух в костер!

— Все попрятались, не найти, — сообщил Петухов, — оставалась мать одного комиссаришки, так ее господин Яковлев того…

— Отправил к праотцам? — Толстоухов икнул. — Молодец, Яковлев! Дай поцелую. — Яковлев и Толстоухов облобызались. — Возьмем, слышь, Якутск, я тебя, толстозадый, своим эмиссаром сделаю. Пойдешь эмиссаром?

Федорка облизнулся:

— Так точно!

— Нет! Я пошлю тебя в Японию послом. Наденешь на себя кимоно. Сядешь… На одном колене одна японочка, на другом вторая, в постели третья дожидается… Ух!.. Пойдешь послом?

— Так точно, пойду!..

— Господа! Я устал, хочу лечь…

— Пройдемте в горницу, для вас уже приготовлено, — засуетился хозяин.

— В холодную постель не пойду, — закапризничал главарь бандитов. — Есть тут женщины?

Купец растерянно пожал плечами:

— Велите своим привести. В селе найдутся.

Толстоухов увидел в окно Настю:

— Во!.. Сама идет сюда! Милашка…

Шарапов побледнел:

— Это моя дочь…

Офицер икнул.

— Что же из того? Господа, он пожалел для меня свою дочь! Господа… я обижен!

Гости приутихли.

— В таком случае мы немедленно уходим. Пусть из вас тут большевики наделают отбивных. Начальник штаба! Поднимай отряд!

Юшмин протянул к офицеру руки:

— Ваше высокоблагородие!.. Сжальтесь! Не уходите!.. У меня есть горничная. Семнадцать годков. Такая ягодка… Лицо белое, сама пухлявая, легкая — в кулачке сожмешь. Берите и потешайтесь!.. Ха-ха! — вспомнил, видно, староста свою разгульную молодость.

— Ах, Настя-Настенька, золотце… Вот ее бы… Все равно комиссар испортил, — завздыхал «начальник полиции».

Шарапов дернулся, словно его арапником огрели, подскочил к вислогубому, сильным толчком сбил его с ног, начал пинать.

Толстоухов захохотал:

— Бей его, топчи!.. За одного битого семь небитых дают! Яковлев, японский посол!.. Не поддавайся!

Федорка выхватил наган.

— Спрячь оружие! — гаркнул вдруг офицер так, что Петухов вздрогнул и попятился к двери.

— Шарапов — большевик! — захлебываясь, запричитал вислогубый. — Большевик! Советам продался! А его дочь с комиссаром спала! Бейте их, жгите!..

На купца страшно было смотреть. Налитые кровью глаза не вмещались в глазницах, лицо исказилось зловещей гримасой.

— Выбросьте эту падаль за порог, — с присвистом прошипел он, — или я его разорву на куски. Сейчас же уберите его вон! Скот!

— Господин Яковлев, собирайте свои манатки и переходите на другую квартиру, — приказал Толстоухов. — Не пошлю я тебя, Федя, послом. Будешь при моем дворе шутом! — И первым захохотал.

Все сборище дружно захохотало. Громче всех Юшмин. Держась за живот, он весь сотрясался от неудержимого хохота.

— Шут должен постоянно находиться при своем господине, — утирая слезы, напомнил он.

— Что я, педераст? — обиделся офицер.

Потолок, казалось, унесет от взрывов хохота.

Вслед Федорке засвистели.

Но Толстоухов вернул вислогубого.

— Господа, раскланяйтесь с господином Яковлевым! — и первым поклонился. — Господин Яковлев — истинный патриот и доблестный войн. Он казнил мать комиссара. За одно это он достоин высоких чинов и почестей. Отечество его не забудет!

«Доблестный воин» был растроган до крайности словами офицера. Он заморгал глазами, готовый расплакаться.

— Дарую тебе орден, который будет учрежден, как только мы придем к власти. Тебе, Федя, первому дам орден! Так и знай!.. Первому!

— А как он, орден-то, будет выглядеть? — спросил кто-то из окружающих.

— Как?.. Черт его знает, — наморщил лоб Толстоухов. — Что-нибудь, наверно, вроде Георгиевского креста…

И Федорка уже представил, как будет блестеть у него на груди орден.

— А пока что — исчезни с глаз. Не волнуй господина Шарапова, будущего министра торговли в нашем правительстве… — Толстоухов повернулся к купцу и полушутя-полусерьезно спросил: — Тогда выдашь за меня свою дочь? А? Выдашь? — Глаза у него горели зеленоватым, хищным огоньком.