— Тогда разыщешь отряд в другом месте! — с раздражением перебил вислогубого атаман. — Затем и посылаю тебя.

На следующий день «начальник полиции» отправился в путь. Прискакав на коне в Хоринский ям, потребовал подводу. Он выдал себя за гонца Каландарашвили и на ходу сочинил, как его в Балаганнахе схватили было бандиты и он еле улизнул от них. Ямщики знали, что в Балаганнахе стояли бандиты, и поверили.

— Далеко едешь? — спросил ямщик, наливая Федорке чаю.

— В Якутск, — обжигаясь кипятком, ответил тот.

На четвертые сутки Федорка добрался до Табаги. По дороге расспрашивал всех встречных, белые или красные в Якутске. Но никто не мог толком сказать, какая сейчас в городе власть.

На последнем перегоне Федорку вез большой рыжебородый мужик из табагинских пашенных, нанявшийся временно ямщиком. Хмур, неразговорчив. Как только миновали долину Туймады и переехали речку Шестаковку, подводу остановили патрули.

Федорка замер в санях. У него все похолодело в груди.

— Кто такие? Откуда?

Ямщик осадил лошадь и, поглаживая побелевшую от инея бороду, важно ответил:

— Из Табаги. Гонец. Едет из самого Олекминска.

Патрули пропустили их, не спросив даже документов.

«Пронесло», — облегченно вздохнул Федорка.

В Якутске Яковлев заявился к старому приятелю своего отца, содержавшему игорный дом. Сюда каждый день собирались картежники, пьяницы, прожигатели жизни коротать время, вспоминать о добрых старых временах. Они последними словами ругали и Керенского, и Колчака, и Советскую власть.

— Говорят, со дня на день сюда придут какие-то братья? — спросил утром у Федорки хозяин, жилистый сухой старик со слезящимися глазами.

Федорка подтвердил, что «братья» уже на подходе.

— Что за люди? Может быть, хуже красных?

Вислогубый стал успокаивать старика. Он наговорил ему с три короба о том, что в Чурапче родовитые, знатные люди Якутской области созвали учредительное собрание, на котором было создано независимое якутское правительство. Главой кабинета стал Куликовский.

— Господи, так я ведь знаю Куликовского! — воскликнул пораженный новостями хозяин. — Умнейший человек, из наших! Высоко взлетел! А мы тут сидим и ничего не знаем!..

— Наше правительство признали Америка, Англия, Япония!.. — вышел из берегов вислогубый. — Я еду в Японию послом.

Старик всплеснул руками:

— Послом?..

— С японцами… — Федорка пошевелил в воздухе пальцами, — любовь крутить.

Старик взвизгнул и затрясся в смехе:

— Ну и шутник же ты, дай бог тебе здоровья!.. Ну и насмешник!

— А захочу, поеду в Америку.

— Да нет уж, поезжай в Японию. При братьях-то будет как при царе? — на полном серьезе спросил хозяин.

— Что вы? В сто раз лучше! Мы сами будем у себя хозяевами.

— А вдруг Куликовского как Керенского?..

— Турнут, думаете?.. Нет! Керенский-то в России полно большевиков расплодил, а мы всех их подчистую!..

— Ну, дай вам бог!.. — Старик перекрестился.

Днем Федорка шатался по городу, стараясь обходить главную улицу. Хотел что-нибудь пронюхать об отряде Коробейникова. Проболтался до вечера и ничего определенного не узнал. У Талого озера вислогубый чуть не напоролся на Федора Владимирова. Тот куда-то ехал на лошади в милицейской форме с озабоченным видом и не очень глядел по сторонам.

Вислогубый с похолодевшим сердцем свернул в переулок, перескочил через забор и скрылся.

На третий день, поздно вечером, Федорка добрел до Маганского тракта. Пользуясь темнотой, двинулся дальше прямо по дороге и благополучно дошел до Магана.

Подойдя к крайней избе, постучал в дверь.

— Кто там? — сонным голосом отозвались изнутри.

— Прохожий… Откройте.

За дверью помолчали. Потом тот же голос отозвался:

— А не из тех ли ты, что грабят и убивают?..

— Что ты, отец! Прохожий я. Мне бы чайку, согреться. Совсем замерзаю…

Загремели запоры. На пороге стоял лохматый молодой мужик с зажженной свечой в руке.

— Проходи. — Хозяин приподнял повыше потрескивающую свечу. Он был в тулупе, накинутом на исподнее.

На Федорку дохнуло приятным теплом жилья. Не говоря ни слова, он разделся и присел на грубо сколоченную скамью. Хозяин поставил на стол огарок, сбросил с себя тулуп:

— Откуда идешь?