Но Хизер была намного умнее упрямых Бэрдов, всех вместе взятых. Она сказала прямо, безо всяких обиняков:

— Мы не сможем достаточно заработать на крофте, поэтому нам нужен план. — Хизер обожала планы, и Малькольм ей никогда не мешал. Но он был благодарен ей за то, что она ни разу даже не намекнула, что он должен избавиться от крофта. Во всем остальном он бы ей уступил, только не в этом. И поскольку единственным, что его заботило, был крофт, он с радостью прислушивался к ее планам.

У Хизер был талант изворачиваться, находить все новые способы пополнить тот скромный доход, который они извлекали из разведения овец. Она работала в магазине, а еще собирала на берегу съедобные ракушки и продавала их в рыбные магазины в Обане, делала сувениры для туристов — ожерелья из раковин, серьги с бисером, акварельки, вязаную одежду из овечьей шерсти. А Малькольм, как и большинство островитян, брался за всякую дополнительную работу. Одно время он, как и отец, был гаваньмейстером, но эта работа ему не нравилась, потому что слишком часто и слишком надолго отвлекала его от овец. Так что, когда Томми уехал, он с радостью передал ее Дейви Макфи, который и рад был ее взять. «Я давно на нее глаз положил», — сказал он тогда Малькольму. А Малькольм стал вместо Дейви утром и вечером водить по узкой островной дороге школьный автобус, привозил и развозил горстку детей, посещавших начальную школу на острове. Так или иначе, они с Хизер справлялись.

После первого инсульта у Хизер — ей было всего пятьдесят — Малькольм отказался от крофта. Раньше он думал, что от такого решения у него сердце разорвется, что это совершенно невозможно, но, когда пришла пора, оказалось, что решать тут нечего. Он не мог поступить иначе. Состояние Хизер ухудшалось, она не могла за собой ухаживать (хотя сама она это отрицала), а врачи предупреждали, что возможен второй инсульт. Так что, если ей отпущено немного времени, Малькольм хотел провести его вместе. Они с Хизер давно пришли к соглашению, что детей у них не будет, и сейчас он испытывал только легкое сожаление, что у него нет сына — или хотя бы дочери, — которому он мог бы передать крофт. Иногда Малькольму приходила в голову идея, что когда-нибудь Томми может вернуться, и тогда он обрадуется, обнаружив, что крофт его дожидается. Но это была такая абсурдная фантазия, что Малькольм не делился ею даже с Хизер.

Раздел крофта причинил ему больше боли, чем сам факт продажи. Никто не хотел или не мог себе позволить купить все семнадцать акров. Так что в конце концов Малькольм продал три акра пашни Россу Джонстону, который присоединил их к своему крофту, а остальное — Роберту, у которого была самая большая ферма на острове и который хотел увеличить поголовье шетландских коров. Земля слилась с их землей, как будто бы ее не возделывала на протяжении поколений семья Малькольма. Он бы отдал все почти за так — настолько он был подавлен самим процессом, настолько хотел, чтобы все поскорее закончилось, но Хизер не могла с этим смириться.

— Тебе будут нужны деньги на жизнь, Мал, — говорила она ему. — Особенно когда ты постареешь.

И сердце его упало, оттого что она сказала «ты», а не «мы».

— Кроме того, — продолжала она, — хорошо бы, чтобы что-нибудь осталось и для Томми. Бог свидетель, много ему не достанется, но хотя бы что-то, правда?

Малькольм согласился с ней, зная, что она, как всегда, права. Он получил за землю справедливую цену (слишком высокую, как потом говаривал Росс в баре, но безо всякой злобы), так что смог отложить немного денег на старость и небольшую сумму для Томми, если, конечно, он когда-нибудь вернется.

Он, разумеется, испытал потрясение оттого, что его снова называют Томми. А потом оно прошло, и это, наверное, было еще хуже.

Оставшись на целый день один в доме, он не знал, чем себя занять. Малькольм отправился рано утром работать на чьей-то чужой ферме (он тактично не стал вдаваться в подробности). В тишине, образовавшейся, когда дядя ушел, Том слонялся из комнаты в комнату, полуосознанно трогая вещи. Он проводил пальцами по спинкам стульев, рассеянно касался столов, вел рукой по перилам на лестнице.

Он считал, что не помнит как следует дома, но оказалось, что это не так. Разумеется, он все помнил. Дом ничуть не изменился. Он думал, что подготовился, но как же был поражен, обнаружив, что Малькольм стал стариком, а Хизер больше нет. Он знал, конечно, — он же не сумасшедший, — что время не остановилось в его отсутствие, но до конца не осознавал этого факта: он ожидал, что Малькольм и Хизер остались такими же бодрыми и крепкими, что Малькольм по-прежнему целыми днями возится с крофтом, а Хизер работает в магазине, или развозит продукты, или вяжет в гостиной. Том не был уверен, что встретит теплый прием, учитывая то, что он игнорировал их многие годы, и то, как он вел себя перед отъездом, но все-таки он верил, что они его ждут. (Он плакал у себя в комнате о смерти Хизер в тот первый вечер и сам удивлялся своим слезам. Ведь он почти не знал ее по болыпому-то счету.)

Днем он поднялся к себе и достал со дна рюкзака телефон. Он посмотрел на него, с неохотой включил — в первый раз с того дня, как покинул Лондон. Одна полоска. Через секунду появилось сообщение от Кэролайн двухдневной давности: «Просто дай мне знать, что с тобой все в порядке, хорошо?»

Не особенно раздумывая, Том написал быстрый ответ: «Со мной все в порядке. Я на острове. Надеюсь, у тебя все хорошо».

После некоторых колебаний он добавил: «Прости» — и быстро нажал на кнопку «Отправить», убедился, что сообщение доставлено, и снова выключил телефон.

В беспокойстве он спустился вниз и надел чужие плащ и ботинки. Сегодня дождя нет, пока что. Он вышел наружу и вдохнул холодный воздух. Дверь запирать не стал: здесь никто не запирал дверей; в детстве Том считал это само собой разумеющимся, но теперь такое поведение казалось ему странным. Он ведь мог зайти в любой дом, взять все, что хотел, перепугать хозяев. Но на острове никогда не случалось преступлений, кроме того, что совершил его отец, так что зачем запирать двери, если единственная опасность все равно уже внутри?