— Ну, я не слышала ни о том, ни о другом, — попыталась спасти ситуацию мама, — так что вы все намного умнее меня.

Томми ждал, что отец заговорит. Он не решался поднять глаза и знал, что Никки тоже уставился в тарелку и думает, какой Томми дурак и как он всегда все портит.

— Думаешь, ты знаешь все лучше всех? — спросил отец. В голосе его было не раздражение, а любопытство.

Томми помотал головой. В ушах у него зашумело.

— Он так не думает, папа, — сказал Никки, и Томми был поражен его храбростью и его преданностью.

Отец сделал Никки знак рукой, чтобы тот замолчал, но Никки все равно продолжал:

— Просто он очень, очень любит викингов. Это его любимая тема. Папа, ты нас когда-нибудь свозишь в музей? Миссис Браун говорила, что в Глазго в музее есть всякие вещи викингов.

Умно. Томми не мог смотреть на отца, поэтому уставился на Никки. Тот имел вид совершенно невинный.

Последовала долгая пауза, после которой отец произнес:

— Да, это можно устроить. — И через секунду добавил: — Томми. Никто не любит всезнаек.

Томми быстро кивнул, глядя в тарелку. Отец взял вилку и отправил в рот кусок курицы.

— Она сухая, Катрина. — Он говорил спокойно. Несколько минут они ели молча, потом он отставил тарелку, встал, сообщил, что надо идти работать, и вышел из кухни.

Томми наконец медленно выдохнул, поняв, что мама и Никки сделали то же самое.

— На десерт крамбл, — сказала мама. — Заканчивайте, мальчики.

Она взъерошила Томми волосы, и он, почувствовав это и подумав о крамбле и о том, как Никки спас его, испытал прилив такой чистой и острой радости, как будто взлетел высоко вверх на качелях.

Когда они поднялись наверх, Никки заговорил: «Это называется внакрой, Томми. Я знаю, что ты был прав».

Томми кивнул. Он без объяснений понял, что хотел этим сказать Никки: сегодня все обошлось. В следующий раз будь осторожнее. Никки спустился вниз, а Томми остался в комнате и стал читать книгу про викингов.

Но, конечно, ничего не обошлось. А следующего раза не было. Позже психологи один за другим говорили Томми, что дети часто винят себя в трагедии, что они постоянно размышляют о том, что могли бы изменить, будто можно вернуться в прошлое и предотвратить то, что случилось. Магическое мышление. Томми кивал и делал вид, что успокоился. Но в мозгу у него продолжало вертеться: внакрой, внакрой, внакрой. Если бы он не стал поправлять отца. Если бы он был таким сообразительным, как Никки.

«Тут нет твоей вины», — говорили психологи.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Но они не знали, что случилось потом. Томми им не рассказывал. Он знал это уже в восемь лет, знал и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать. Дело было не в викингах. Это была просто ширма, за которую он прятался. Викингов можно было вынести — почти, а вот остальное — нет. Это было так ужасно, что обычно он даже не мог об этом думать. Но и не думать тоже не мог. Мысль об этом все время возникала на краю сознания, а потом его снова захлестывала ужасная тьма.

«Прости меня», — мысленно хотел обратиться он к Никки. Часто он просыпался с этими словами. Кэролайн однажды сказала, что он произнес их во сне.

Если бы он мог вернуться. Если бы он мог вернуться, и знал бы, что случится, и сделал бы все иначе. Сделал бы только одну вещь иначе. Малейшее усилие, малейшая доля секунды, другое решение и другой результат.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Если бы, если бы, если бы.

Томми жил у Малькольма уже почти неделю, и дни их стали подчиняться определенному ритму. Малькольм вставал рано. Томми обычно вставал поздно. В некоторые дни Малькольм уходил помогать Роберту, но чаще всего после обеда возвращался. Потом, пока еще не стемнело, они с Томми шли на прогулку. Малькольм понятия не имел, чем Томми заполняет утренние часы. Иногда он заставал Томми в кресле в гостиной за чтением одной из книг Хизер. Он то ли закончил, то ли бросил читать «Женский портрет» и перешел к Томасу Харди. Обычно Томми готовил ланч и оставлял что-нибудь и Малькольму — сэндвич с сыром, завернутый в пищевую пленку, или пасту с томатным соусом, которую надо было разогреть.

Как-то вернувшись с прогулки, они сидели за кухонным столом, пили чай и в основном молчали. Иногда Томми задавал какие-то вопросы про крофт в прошлом или про нынешнее состояние сельского хозяйства на острове. «А он не забыл, — удивлялся Малькольм, — как тут все устроено. Послушать, как он рассуждает об овцеводстве, так можно подумать, что он здесь вырос». Малькольма поражала осведомленность Томми, потому что Джон всегда старался отделить себя и свою семью от фермерского быта. С тех пор как Джон уехал из дому, он не проявлял никакого интереса к крофту, даже когда умер отец и хозяйство перешло к Малькольму. Теперь Малькольм вынужден был признать, что Джон глумился над всем этим, настолько нарочитым было отсутствие интереса, которое он изображал, если Малькольм или кто-то другой заговаривал об этом. Нет, Джон не такой: он бухгалтер. Он работает головой, а не руками, не мышцами и сухожилиями, и его не интересует грубое, изнурительное существование, которое влачат все остальные на острове, надрывая спины в грязи и под дождем. Малькольм слышал пересуды в баре, будто Джон считал себя лучше всех. Но особого вреда в этом не было, людям он все равно нравился — более того, он впечатлял их. А теперь вот сын Джона, его взрослый ребенок, сидит напротив Малькольма и ведет беседы о копытной гнили, субсидиях и силосе.