Шрифт:
***
Шелестят лозы над разморенной сном крохотной фигуркой, тревогой веют. «Проснись! Проснись! — шепчут листочки.— Солнышко высоко. Честит тебя хозяйка на чем свет стоит. Хозяин возвращается с сенокоса. Один идет, с косой и граблями на плече. Не слышит и не видит он своего батрака со снедью и клянется выбить из тебя батрацкую лень и нерадивость!»
«Проснись, проснись, Xомочка, хозяин близко!» — шепчет орешник, с тревогой ожидая, чем все это кончится... «Да, да, мне нужно проснуться, нужно идти гнать с потравы гнедого и бежать в деревню. Но я не могу, тело непослушно мне, разморило всего, будто приковало чем-то к земле...»
***
Снится Хомочке теплое летнее утро, но не в будни, а в праздничный день. Теплое, ясное утро!.. Во дворе, где солнышко целуется с золотистой соломой, резвятся поросята — пестренькие и черненькие, как жуки, розовенькие, щетинка у них еще мягкая, крохотные детские мордочки чистенькие. Забавляются, солому мнут. Пискнут, брыкнут, схватят горсточку в зубы — и пырск-пырск кто куда, верть-верть хвостиком-колечком. В хлеву хрюкает матка, зовет их к себе, а поросятам так хочется поиграть на солнышке!.. «Гуль-гуль-гуль...» — слышится нежное воркование под стрехой. Это голуби пестуют своих детей, на волю зовут их, летать учат. То в сенной сарай, то из сарая на хату, на стреху — летают, воркуют, урчат: в курятнике, на крыше под солнышком, всюду. Умываются — воркуют, тычутся клювами — воркуют, целуются-милуются — воркуют, и от перышек слабеньких отряхиваются — воркуют. Коснется нежно голубь голубки, распушит перья, нахохлится и уже грозит кому-то: «Вурр-вурр-вурр...» Поворчит с минуту и снова сладко заворкует, нежно, томительно — сам сизый, а головка — золотистая. Стремительным лётом разрезают чистую, невесомую синеву неба ласточки, делая самые неожиданные петли и повороты. Вдруг нырнет вниз, промелькнет у самой земли стрелой наискосок — и снова вверх, вверх, в бездонную синеву. Лишь один раз взмахнет ласточка острым, как шило, крылом и уже парит в небе, словно выбирает, куда бы ей еще податься... Устанет юркая, проворная, белогрудая певунья, посидит на коньке крыши соседского сеновала и защебечет: «На море была, за морем была, а не видала там молодца Хомца — спит-спит да посви-и-истывает!..» А солнце уже высоко, ах, как высоко! В хозяйском саду яблони отбрасывают на гряды порядочную тень. Хозяйка обрывает в огороде ботву на обед,— крупная, широколистая выросла нынче у хозяев ботва. Здесь еще не просохла роса, еще влажный мак не расправил по-дневному свои лепестки — бархатные, красные у крупного мака и бледно-лиловые, с темными пятнами цветоложа у мака-самосейки. Еще дрожат на лепестках бриллиантовыми каплями слезинки росы. Но уже пробился сквозь густую листву старой сливы солнечный луч и весело заиграл в каждой капле... И сразу похорошел мак, вскидывая — тут, тут, там крупные и небольшие головки буйного цветения на серых, хрупких, умытых росой стеблях. Поник желтый подсолнух, загодя печально подсыхая. Из-под шершавого листа робко выкатила на утреннее, нежаркое солнце свой бочок молодая тыква. И ее ботва, прочно обосновавшаяся на задворках, где занимает каждый закуток, обходя и все же заглушая морковку, репу и лук, тоже тянется кручеными усиками к забору и желтеет себе поближе к солнышку. Увидит ретивая пчелка желтый цветок тыквы — и зажужжит, заползет в него, чтобы набрать побольше желтой пыльцы на свои мохнатые лапки. Еще не отцвел на солнце зеленый боб с черно-белыми цветами. Извивается фасоль, вся унизанная стручками-лопаточками. После утренней росы острее пахнут головки конопли. Картофельная ботва словно не замечает ни мокричника, который спешит поскорей разрастись, ни привязчивого, спутанного вьюнка,— она белеет, желтеет, сколько нужно, и цветет скромно, просто, неприхотливо. Легкими светлыми облачками курится то здесь, то там над хатами дымок из труб... В хатах праздник — где блины, а где и шкварочки и яичница на завтрак, потому что не все же асмоловцы такая голь перекатная, чтобы не поесть хотя бы в праздник шкварок. Косыми серебряными лучами и сверкающими зайчиками играет солнце на скамье, на столе, на скатерти. Хозяйка еще не управилась у печи — горшки, миски стоят на лавке, в посуднике. Взялась было подметать хату, да вспомнила что-то, побежала — и брошенный веник мирно ждет ее на полу. Мухи беззаботно летают по всей хате, а больше над столом и возле посудника, туда-сюда, высматривая крошки. Другая какая зазвенит вдруг от радости на всю хату, ровно овод, нашла, стало быть, что искала. Хомочка вернулся из ночного, спит: праздник, на работу бежать не надо. Раза два пробовали было его растормошить — горячих блинов поесть, из ячневой муки (вкусные блины из ячневой муки!), да где там — отмахнулся, пожевал кусочек нехотя и опять заснул. К нему тепло прижался под боком котенок. Вот ведь как хорошо! Правда, сбил он под собой дерюгу с гороховой подстилки; жмурится от солнца, отворачивается; руки раскидал в стороны, в коросте руки, не мыты ни разу как следует; спросонок отбивается исколотыми, в цыпках, ногами от мух,— ой, что за надоедливые мухи, липнут, прямо в рот лезут, в нос... Ах какие они несносные, эти мухи! Не дают мальчику поспать...
Выходит, что и у Хомки нет-нет да выпадали в детские годы золотые деньки: вот ведь и для него резвились на солнышке поросята, и ему ворковали голуби и купались в чистой, теплой бездонной синеве ласточки, для него цвели яркие и скромные маки... И он уписывал сладкие яблочки!
***
Осень. По утрам детям уже не спится так сладко и долго, как весной и летом. Теперь, когда в хату через окно проникнут несмелые утренние солнечные зайчики, дети вскакивают сразу и бегут встречать новый день. Босые, они выбегают из хаты на крыльцо (а стоять-то холодно!) и дивятся, глядя на стреху: она вся белая от инея. Иней осел на стрехе. Там, куда солнышко уже дотянулось, иней растаял, и влажная стреха блестит каплями росы, а над нею, как легкий дымок, в воздух поднимается ядреный пар. Солома во дворе тоже вся белая от инея, но меньше; вот уже протоптали по двору стежки к клети и сенному сараю. Скотину выпускают теперь позднее: молчат в хлевах коровы и овцы, одни свиньи хрюкают, рвутся на волю, не терпится им скорее бежать на весь день на картофельное поле.
Мирное осеннее раздумье в воздухе. Он словно не может решиться: дать солнцу распространиться, обогреть землю, обрадовать детей и все живое и неживое или же прижать как следует осенними заморозками, напустить зиму, снега и стужу, потому что ведь все равно солнце ослабело; правда, старается, светит, а обогреть, как грело летом, уже не в силах.
Слышно, как на соседнем гумне молотят цепами: цок-цок-тут! та-та-та! Видно, домолачивают. Запыленные, задымленные молотильщики, удовлетворенные проделанной работой, то и дело оглядываются: не идут ли уже звать их к завтраку?
Хомкин отец выкатил на середину двора телегу, выпустил из рук оглобли, и они брякнулись оземь. Мать собрала корзинки, большие и малые, тяжелые от налипшей грязи мешки, укладывает все это в телегу, чтобы после завтрака не тянуть и сразу же ехать в поле — копать картошку.
— Беги, Хомочка, веди коня,— говорит он сыну.
***
— Коня! коня! коня! — кричат где-то... Хомка слышит сквозь сон, а проснуться нет сил.
Снится ему это, конечно, снится... Все тише шепчут листочки лозы: «Проснись, проснись!..» Нет надежды — мальчик спит как убитый. А пора бы, пора бы выспаться.
Монотонно звенит над ухом овод. Снует над Хомкой пестрая бабочка, прядя в воздухе невидимую основу.
***
И уже снится ему, снится, будто валит хлопьями снег и стонет метель. Зима. На улицу высыпали гурьбой ребята-школьники с котомками через плечо. Городчане затеяли игру в снежки. Хомка без шуму, но упрямо воюет за своих, асмоловских... Прижали их городчане. Хомка застрял в глубоком сугробе, провалился по пояс и тонет все глубже, глубже... А один городчанин не унимается, продолжает швырять в него крепкими, тугими снежками. «За что? — сквозь слезы и так тихо, что даже не слышит себя, спрашивает Хомка.— За что?» И глубокая, приводящая в отчаяние обида терзает сердце...
***
Над ним стоит хозяин и бьет со злостью черенком грабель разомлевшее, истомленное, заспанное тело.
— За что?! — испуганно кричит Хомка, пробуя защититься выставленными руками. Он еще не проснулся, но уже вскочил на ноги, смекает.— Дяденька, не буду больше! Родненький, не буду! Больно!..— рыдает бедный Хомка.
— Еще спрашиваешь, за что! Вот я тебе сгоню сон! У, негодник! Лентяй, батрацкая натура! Вот я тебе покажу — спать!..
II
И день — как день... Позавтракали. Потом пошли разбивать утреннее и ворошить вчерашнее сено. Обедали. Потом нагребли три воза сухого на болоте, а вику скатали в кучки. Воротились домой. Хомка отнес бабам на жнивье кувшин студеной воды, а хозяин остался раскладывать под овином и подметать гумно. Боялись, как бы туча не облегла небо, поэтому схватили по куску хлеба и пучку луку, лошадей в оглобли — и загремели, затарахтели, закрутили пыль столбом по дороге в поле, по снопы.
И день — как день... Но Хомочка старается вовсю показать себя на работе, угодить хозяину, чтобы тот забыл о его сне и что опоздал с ночного.