— Конечно, нет. Мой долг — служить мужу во всем. Так, как он пожелает. Моя жизнь — его жизнь. Мои желания — его приказы. Разве это не естественно?

Говорят, что нет для женщины участи хуже, чем участь жены асторца… Кажется, только теперь я начала это в полной мере понимать. Внутри этой оболочки, увешанной драгоценностями, за кристальными чистыми глазами была пустота, от которой даже повеяло космическим холодом. Может, принцесса Амирелея сама по себе была такой? Равнодушной, безразличной… Кто знает, какими они бывают, принцессы? Или это их проклятые Чертоги так изуродовали ее? Вытрясли собственные мысли и взгляды, заменив «нужными»? Ведь не одна законная жена не захочет делить своего мужа с другими, да еще и радоваться этому. Отринуть свои мысли и желания лишь в угоду тому, кому навсегда отдана. Это противоестественно. Ненормально. Неправильно… Я бы не смогла…

Принцесса снова опустила пальцы в чашу фонтана, взглянула на птичью стайку и неожиданно робко улыбнулась:

— Знаешь, ведь они все разные. Каждая из этих птичек. У каждой свой голосок и свой характер. Некоторым я дала имена. Вот эта, — она указала на золотистую, — Звоночек. У нее самый звонкий колосок. А вот эта, пестренькая, — Скромница. Она всегда ныряет в воду позже всех, самой последней. Словно стесняется. А вот эта, — она указала на ярко-малиновую, — Задира. Она всех задирает, и иногда в стайке случается настоящая драка. Знаешь, как они возмущенно пищат! А я их разнимаю…

Я слышала ее мягкий голос, будто через какой-то фильтр. Гулкий, раскатистый. И не могла оторвать взгляд от ее лица, которое будто засветилось какой-то внутренней радостью. Она стала такой милой, приятной. И повеяло таким невыразимым теплом, что почти защемило сердце. Как же мне было хорошо рядом с ней… Спокойно. С ней всегда было спокойно. И она всегда быстро привязывалась к любой дворцовой живности, будь то огромный страшный пес начальника охраны или случайная птаха, залетевшая на наш балкон или свившая гнездо в саду. Она любила давать им имена, говорила, что так они перестают быть никем…

Я мертвенно похолодела, чувствуя, как отчаянно заколотилось в висках, как дыхание застряло в груди, словно поперек горла поставили заслонку. Она изменилась за это время… но не настолько, чтобы можно было не узнать. Разве можно ее не узнать?

Я с трудом разомкнула губы:

— Климнера…

Теперь я помнила все. Все, что малодушно хотелось снова забыть. Словно где-то в глубине моей памяти навели нестерпимую резкость. И в это страшное мгновение я отчаянно хотела распасться на атомы. Исчезнуть, смешаться с космической пылью.

Невыносимо.

Невыносимо!

Сердце гулко и сбивчиво гудело в груди, хрипело, словно захлебывался аварийный мотор. Казалось, оно вот-вот лопнет, не выдержит, и все кругом будет в крови. Я, не мигая, смотрела в ясные распахнутые глаза Климнеры. Пустые, выхолощенные, полуживые. Они никогда не были такими. Они всегда искрились лукавым весельем, с губ редко сходила улыбка. Она была хохотушкой, моя Климнера. Это ее смех преследовал меня в этих проклятых снах, ее голос. Она звала меня, а я никак не могла это понять. Почему я не могла понять? Как можно не узнать того, кого так любишь? Любил…

Тогда все случилось очень быстро. Внезапно, молниеносно. Настолько, что Нагурнат не успел опомниться, толком понять, что происходит. Асторцы словно соткались из воздуха, выползли из-под земли. Лишь несколько часов — и планета пала без боя. У Нагурната не было ни единого шанса. Даже самого крошечного. Отец действовал разумно и быстро, насколько представлялось возможным в подобном кошмаре, но нельзя объять необъятное. Капитуляция была неизбежной. Любое сопротивление сулило только бессмысленную лишнюю кровь. Исход оказался предрешен. Мой отец был хорошим правителем, он щадил жизни своих подданных… И он был не глуп.

Первое и обязательное, что потребовал Тракс Саркар — меня в жены своему сыну Тарвину, чтобы утвердиться в Красном Пути. Это не обсуждалось. Меня надлежало передать асторцам незамедлительно, как жест доброй воли, чтобы воспитать должным образом. Чтобы я смогла стать достойной женой. Достойной в их глазах. Но, разумеется, были и другие условия, менее значимые. И отец торговался за каждую мелочь, как мог. На деле — старался выиграть время, необходимое для того, чтобы меморы приготовили прибор для меня, а потом закончили с Климнерой, успев заложить нужное самосознание… Наспех, без права на ошибку, за пару часов. Но у отца были хорошие меморы… Климнера оказалась той, кому не повезло, но без жертв было не обойтись — даже тогда я понимала это. Ее не избирали намеренно, не готовили. Она просто оказалась подходящей. Мы были одного возраста, одного роста. Обе светловолосые... В это же время Гинваркан вывозил меня из дворца в заброшенный торговый порт, в котором отец всегда предусмотрительно держал несколько мелких неприметных судов. Будто предвидел…

Я помнила этот проклятый невыносимый день так ярко, словно он был вчера. Как я спорила с Гинварканом, заставляя старика бегать по лестнице, как смотрела в монитор фактурата, холодея от ужаса и обливаясь слезами. Как они упали на пол. Мама и отец… Как я кричала, лупила старого слугу. Тогда мне казалось, что хуже быть уже не может. Может… Сейчас… Они все погибли, защищая меня. Мама, отец, Гинваркан. А я…

Я подняла голову, глядя на замершую Климнеру. Слепла от слез, видела лишь нестерпимо-синее пятно. Это я должна была стоять с пустыми глазами, обвешанная драгоценностями. Я должна была стать безропотной покорной женой Тарвина Саркара и принести асторцам Нагурнат и весь Красный Путь. Я. Амирелея Амтуна.